Чтение онлайн

Князь Борис Шереметев с прохладцей отнесся к намерению царя сделать картофель одной из важнейших сельскохозяйственных культур России, но когда в Тайную канцелярию стали поступать сведения о возмущении посадских людей и крестьян из-за острой нехватки хлеба, отношение его к заморскому овощу в корне поменялось: государь Петр весьма дальновиден, размножение картофеля на Руси избавит народ от голода и бунтов, кои могут изрядно помешать грандиозным реформам Петра.

Направляя Акинфия в Сулость, князь Шереметев, член Тайной государевой канцелярии, человек влиятельный и очень богатый, молвил волонтеру:

— Нутром чую, мужик ты не праздный и не вороватый, государю предан, а посему быть тебе в Ростовском уезде три года. Допрежь в Сулости картофель разведи, опосля же по другим селам уезда. Коль толк налицо будет виден, положит тебе государь офицерский чин, типа картофельного исправника с командой младших чинов, и станешь, Акинфий Грачев, навроде картофельного головы всего Ростовского уезда. Пока же, опричь государева жалованья, накину тебе десять рублей на обзаведение, дабы не бедствовал.

— Премного благодарен, князь. На такое жалованье грех жаловаться.

— Это на твою семью, волонтер. Мужик ты молодой, видный, бобылем негоже с хозяйством управляться. Подбери себе девку, да не из тех, что лицом пригожа, а в делах — через пень в колоду. Упаси Бог такую! Чтоб в руках все горело, и на женскую утеху была горазда. Пятерых чад тебе заказываю. Девки — не в счет, никчемные пустышки. Не менее трех сыновей. Ибо один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын. Взрасти доброе племя огородников, вот тогда и жизнь твоя станет не напрасной. Глядишь, не сам, так чада твои на всю Россию прославятся. Крепко уразумел мои слова, Акинфий?

— Крепко, князь.

Слова Шереметева и впрямь надолго засели в голове Акинфия, особенно о суженой. Ладящую девку сыскать — не кобылу вожжой хлестнуть. Тут изрядно надо головой пораскинуть. Но, прежде всего, надо привести в порядок дом: печь переложить (дымит изо всех щелей), три нижних полусгнивших венца сменить, прирубить летнюю комнату-повалушу, поправить крышу двора, изготовить стойла для лошади и коровы… Одному ему ничего бы и не понадобилось, а коль появится семья, то надо ее не в какую-то хибару заводить, а в крепкий основательный дом.

К топору Акинфию не привыкать: крестьянский сын, но когда он прикинул, что работы хватит до самого Покрова, то решил обратиться к мужикам за «помочью».

Село Сулость само по себе не малое, но за последние годы на мужиков изрядно поредело. Не выдержал мужик: непомерная барщина и непосильные государевы налоги довели его до крайней меры — бежали на Дон, с которого выдачи нет, в глухие леса за Волгу, а некоторые даже пытали найти счастье за Каменным поясом. И все же «помочь» Акинфий собрал: безденежье толкало мужиков на любую работу.

В один из воскресных дней надумал Акинфий вновь навестить свою мать, что прижилась у родной сестры в Белогостицах. Первая встреча была скоротечной: ибо богомольная мать собиралась в Георгиевский храм, что украшал Белогостицы со времен князя Ярослава Мудрого, поэтому о многом поговорить не удалось, да и хозяин избы не был расположен к разговору: чего толковать с голью перекатной, кой явился в затрапезной одежонке. Никак, пожрать пришел, а жрать у самого, как у церковной крысы.

Епифан Суханов, конечно, прибеднялся, не таким уж сирым мужиком он выглядел, приторговывая в Ростове чесноком и луком, да и у приказчика Митрия Головкина был на хорошем счету, ибо тот через Епифана продавал краденый лес.

В настоящий приезд Епифан был более приветливым, ибо явился Акинфий в своем добротном волонтерском мундире, с круглой отличительной медной бляхой на шапке, изображавшей Георгия Победоносца на коне, поражающего копьем злого Змия.

Свой парадный мундир Акинфий одевал в исключительных случаях: после Белогостиц ему предстоял выезд в Ростов Великий, где он помышлял зайти в Приказную избу, дабы ему разрешили беспошлинный лов на озере Неро.

А пока, поздоровавшись с Епифаном и его женой Пестимеей, Акинфий уединился с матерью в горнице, что не понравилось хозяину избы, но пришлось смолчать, ибо на Акинфия ныне не спустишь собаку: государев служилый человек, наделенный особой грамотой.

Акинфий всмотрелся в лицо матери и покачал головой.

— Вижу, не сладко тебе живется у сестры, матушка. В глазах — печаль, да и на лицо осунулась. Никак, худо тебе у Пестимеи.

— Не говори так, сынок. Сестра у меня добрая, словом не обидит.

— Знаю, матушка. Сердце у Пестимеи кроткое и бескорыстное, а вот Епифан человек прижимистый и черствый, да и на руку горяч. У Пестимеи опять синяки под глазами. За что он ее?

— Да ни за что, сынок, — тяжело вздохнула Матрена.

Акинфий, обняв мать, утешил:

— Маленько потерпи, матушка. Вот приведу в порядок избу и к себе возьму. Славно заживем.

Матрена скупо улыбнулась.

— Невестку-то когда приведешь?

Акинфий не помышлял разговаривать с матерью на эту тему, но та сама разговор начала.

— Когда… Как Бог даст, матушка. Может, пригляну кого-нибудь.

— А чего приглядывать, сынок? Есть у меня на примете хорошая девушка. В Ростове живет, на Подозерке.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно глянул на мать Акинфий.

— Раньше она в Сулости жила. Мать ее моей подругой была, опосля она замуж вышла. Мужик добрый попался, ласковый. Одно худо: пять девок Ульяна принесла. Мужики Оську на смех подняли. Ты бы, Оська, свою бабу к быку на случку свел, он бы ей вмиг богатыря заквасил. Оська лишь отшучивался: приспеет-де пора и сынам. Но так и не приспела. Барин наш задумал новые хоромы срубить, послал мужиков лес валить. Оську насмерть сосной придавило. Вот тут и вовсе Оськину жену беда захватила. И раньше-то жили впроголодь, а тут, без мужика, вконец захирели. Девчонок, — мал мала меньше, почитай, всех, кроме самой старшенькой Аринушки, Бог прибрал, но Аринушка выжила, а вот мать недуг свалил. Перед смертью молвила: «Ступай, Аринушка, в Ростов на Подозерку. Там троюродный брат отца, Силантий Фомичев, в Рыболовной слободке живет, на митрополита рыбу ловит, тем и кормится. Человек он добрый и жена его Неонила душевная. Будешь жить у них, как дочь родная, ибо Силантий с супругой одни остались: сыновья-то своими семьями живут… Как похоронишь меня, ступай в Ростов, дочка. Сними с киота Пресвятую Богородицу, благословлю тебя…». Вот так, сынок. Я при том разговоре присутствовала, я и похоронить мать Аришки подсобила.

— Прижилась девчушка в Ростове?

— Прижилась, слава Богу. Дважды бывала у Силантия, чтобы девушку проведать. Не нахвалятся: и работящая, и веселая, и лицом пригожая, а главное, сердцем отзывчивая.

— Сколь же ей лет, матушка?

— Шестнадцатый годок пошел. Теперь ее и не узнать. Кажись, совсем недавно пигалицей была, а ныне вытянулась, налилась, парни на нее заглядываются. Не зевай, сынок, такая в девушках не засидится. Силантий всей душой к Аришке прикипел, но уж больно купец Хлебников на девушку зарится. Не зевай, сказываю. Зашел бы к Силантию.