Чтение онлайн

— Поразмыслите о моем предложении, Норберт Иванович. Если вы сколотите Чехословацкий полк, я поставлю вас командиром. Мне нужно пополнить мою дивизию, у меня пока только три полка, два кавалерийских и один пехотный Рабоче-крестьянский. Вот бы к ним еще тысячи три ваших людей, прошедших фронтовую выучку и хорошо дисциплинированных! Пока что ваших у меня едва наберется человек семьсот.

Они договорились. В вагоны чешских красноармейцев прибывали все новые люди. Карел Петник пропадал иногда целыми днями. Возвращаясь, рассказывал Головачеву, как легионеры по ночам, прихватив вещички, удирают из своих теплушек и где-нибудь в поле либо у девчат в городе пережидают, пока их эшелон отправится дальше, и вступают во второй красноармейский полк. Исчез со станции и чешский комендант — поручик Норберт Книжек. Он спрятался у одного отставного царского генерала, который терпимо относился к Советам. Не теряя времени, Книжек посватался к генеральской дочери. От всех этих новостей Петник был в восторге. Ян Пулпан привел как-то небольшого роста, гибкого в движениях молодца — командира киевского отряда чехов по имени Вацлав Сыхра — и попросил Петника повторить свою новость.

— От кого ты узнал все это? — спросил потом Сыхра.

— Мне сам Книжек рассказал, просил узнать у наших, как они к этому отнесутся, — ответил Петник, задетый сухостью Сыхры.

Сыхра ушел с Пулпаном, а Ян Шама, как и Петник, смущенный сдержанностью Сыхры, сказал:

— Этого блондина я знаю. Глаза у него хорошие, и ребята говорят — в службе толк знает. Они с ним удерживали Киев, а при отступлении он всегда шел последним.

— А я отнимаю у него все это? — буркнул Карел Петник и вышел.

Возвратился он вечером, весь в мыле, как жеребенок. Бросил шапку на диван, снял шинель и, проглотив ужин, который принес ему Шама, начал:

— Не знаешь ли ты некоего ефрейтора из драгун, по фамилии Ганза? И сержанта Долину? Я познакомился с ними у кинематографа. Сеанс был для легионеров, и эти двое уговаривали их перейти к нам, во второй полк. Здорово они это делали, вот я с ними и разговорился. Они сразу спрашивать: скольких сагитировал я, ну, рассказал я им про Саратов, назвал кое-кого из наших, а потом, сам не знаю почему, спрашиваю: давно ли вы здесь, ребята, где ночуете? А то пошли к нам в спальный вагон, в мягкий! В моем купе нас двое — я да еще некий Ян Шама, разместимся. А теперь, Ян, не упади: этот коротышка драгун так и накинулся на меня. Ох, говорит, не рыжий ли это такой, телеграфный столб из Южной Чехии? Рыжий, говорю, и действительно из Южной Чехии, а по профессии плотник. Тогда второй, Долина, оскалил зубы, ткнул драгуна под бок и говорит: видали паршивца, а нам плакался, мол, к маме хочу! Я рассказал им, как ты попал в саратовский лазарет и как потом очутился здесь. Смеялись они, затащили меня к себе на чай и битых два часа рассказывали, как вы жили в Максиме, как погибла экономка вашего лесничего и как его по несчастному случаю затянуло под лед через два дня после ее похорон. Ребята эти бились под Бахмачом и Харьковом вместе с тем самым Сыхрой, который ни мне, ни тебе не понравился, и оттуда их направили сюда. С ними еще какой-то гусарский кадет — постой, ах, фамилии никак не вспомню… — и немец-сержант, и один безусый паренек, Барбора, потом долговязый по имени Тонда. А ихний кадет сейчас в лазарете, под Харьковом так и лез на рожон, ну и схватил пулю в бедро. Так вот, завтра вечером они с немцем и Барборой зайдут к тебе, ты никуда не отлучайся. Хотят посмотреть — тот ли ты маменькин сынок, которого они знали в селе Максим. Ну, что скажешь? — Петник готов был уже вопросительно улыбнуться, но Шама, забившись в угол дивана, прислонился головой к вытертой плюшевой подушке и плакал, судорожно растягивая губы.

— Дружище, что с тобой?! — вскрикнул Петник. Шама словно проснулся, вытер ладонью глаза и пробормотал:

— Доконал ты меня этой новостью, Карел! — Он прижал руки к груди, голос его постепенно окреп: — Ребятки мои золотые, так они тоже здесь! Аршин, Долина, Барбора, Вайнерт! И кадет Бартак, и эта жердь Ганоусек! Ох, скорей бы завтрашний день, невмоготу мне ждать! Ах, паршивцы, значит, они это еще там, в Максиме задумали и все меня прощупывали… Дураки, не могли прямо сказать — Ян, мол, собираемся мы сделать то-то и то-то. Еще про кадета-то мне все было ясно — из офицерского лагеря он ушел к нам и читал все только социал-демократические газеты. Но остальные? Только бы Бартаку не отрезали ногу! Заставлю Аршина сводить меня к нему. Вытянусь я в струнку у его кровати да отрапортую: товарищ Бартак, желаю я вам поскорее выздоравливать. Товарищем назову… А как поправится — ох, и задам же я ему за то, что доверял он мне меньше даже, чем этому мозгляку Ганзе. Мы его прозвали Аршин, росток-то у него не намного больше. И этому молокососу Барборе я тоже найду что сказать… Стой, Карел, а ведь в Максиме был еще Лагош, не помнишь, его ребята не называли? Веселый был парень, словак — с характером. В Максиме он попортил Нюсю, а девка была что вишенка… Как ходили они вдвоем по селу, Нюся несла свой животик, словно сам святой Алоизий поручил ей беречь его. Неужели Лагош остался с ней? Я его сколько раз за Нюсю корил — вот он, видно, и принял мои слова к сердцу…

Карел Петник от души смеялся этому потоку горячих слов. «Эх, Ян, скорлупа на тебе грубая, — думал он, — а под нею славный ты человек! Хорошо, что я лишний раз в этом убедился!»

А Шама до поздней ночи все рассказывал о жизни в селе Максим, о своих друзьях. Петник не перебивал его. Понял — какие-то обручи спали с души плотника. Обдумывая, что надо сделать завтра, Петник лег, время от времени вставляя словечко в доказательство того, что он не спит, слушает Шаму.

Спасенных челябинских легионеров поместили в последних вагонах, в дальнем конце станционных путей, там, где уже начинались поля. В каком-нибудь полукилометре проходила белая от пыли дорога, тянущаяся до самого горизонта. Поселить здесь легионеров распорядился комиссар полка Натан Кнышев.

— Дадим им возможность бежать. Если они настоящие чехи, как наши, то останутся. И только тогда будут представлять для нас какую-то ценность, — сказал Кнышев командиру первого батальона Вацлаву Сыхре. — Поймите меня правильно, товарищ, их около девяноста человек, и, если они в бою нам изменят, это будет стоить жизни преданным нам людям.

Кнышев с Украины. Это тщедушный, сухощавый человек с густыми светлыми усами под горбатым носом. От левого виска ко рту у него тянется широкий багровый шрам.

Вацлав Сыхра качал головой, подергивая светлые усики и часто моргая. Ясный взгляд комиссара он ощущал на своем лице, как обжигающие искры.

— Не верите? — спросил Кнышев. Молодой командир смущенно улыбнулся:

— Товарищ комиссар, в вашей мысли что-то есть, но я бы все-таки поселил к ним хоть кого-нибудь из наших агитаторов — Пулпана, Петника, Даниела…

— Ну, что вы, — возразил комиссар. — Ни в коем случае. Но я согласен на то, чтоб они ходили к ним — не надо предоставлять легионеров их собственным путаным мыслям.

— Ладно, пусть хоть так. Пулпан человек опытный, когда я объясню ему, он сразу поймет суть дела. Сделаю это еще сегодня.

Ян Шама говорит, что Ян Пулпан, верно, родился на рассвете, потому что верит: всякая работа заспорится, если начать ее на заре, с петухами. Пулпан говорит мало, зато слова его не пенятся, как мыло. Воспитание получил на одной из фабрик в Либени. И Шама ходит к легионерам вместе с Пулпаном — хочет поучиться агитировать.

А комиссар верно угадал — настроены «челябинцы» были неладно. Они уже пришли в себя после страшного путешествия в запломбированных вагонах, повар-чех кормит их хорошо — им нравится даже его украинский борщ, — но что поделаешь, чувствуют они себя, словно им милостыню подают. Прапорщик Конядра так прямо и сказал Пулпану. Тот неопределенно пожал плечами: как раз об этом-то ему и не хотелось говорить.

Прапорщик целые дни сидит со своими солдатами и все не теряет надежды, что они наконец-то выскажутся. Умеют ведь думать, а в чувствах неразбериха — и вот замкнулись в себе, и слова будто потеряли для них всякую цену. Он знает их хорошо — не грудные младенцы. Под Челябинском бились с озверевшими «партизанами» Дутова — один против трех, и ярость за предательство сотрясала их сердца. Дрались за жизнь, но и за честь Легии, тут все правильно. Может быть, теперь их мучит то, что их одолели? Погрузили в вагоны, как стадо свиней, отправляемых на бойню? Конядра страдает от этого так же, как и они. Непостижима Россия! Куда ни сунься чешский легионер, всюду натыкается на винтовку. Не красные, так белоказаки. А то еще немцы Поволжья, пуповиной связанные с империй Вильгельма Гогенцоллерна. А в деревнях, где останавливались легионеры на пути к Байкалу, люди в ужасе крестятся при виде красно-белой кокарды. Какую же славу оставили по себе братья легионеры, прошедшие впереди? Старики прячут от них женщин, детей, скот… И людей Конядры принимали неохотно. Напрасно твердили они: мы же не бьем вас, не обираем. Белогвардейцев кормите? Кормите. Почему же нас-то вы не хотите видеть? А когда покидали деревни, мужики благословляли их в путь, грозя кулаками, — как и тех, что прошли раньше. В какую же страшную комедию впутались мы? А потом — в запломбированных вагонах, прямиком к прусским виселицам… Казалось, все вступило в коварный заговор против простого чешского человека, а он ведь хочет только бороться за свободу своей страны. Любимой страны. На всем земном шаре порядочные люди бьются за свою родину. Во имя чего же другого пошли бы они в Легию?

Прапорщик Конядра не считает себя командиром роты. Все командиры взводов и большинство унтер-офицеров погибли под Челябинском, а оставшиеся в живых притворяются, будто их ничто не интересует, кроме одного — уцелеть. Голое существование — это примерно то же, что зрелое яблоко в корзине. Конядра забыл, от кого он это слышал, но такую точку зрения он разделить не может. Что же будет? Кто он — пленник красных или свободный человек? Ему сказали, что и он, и его люди могут сами решать, куда им идти, но он душит в зародыше самую мысль об этом. Он еще не пришел в себя после предательства начальника челябинской станции. Эх, сюда бы сейчас эту холеную бородку.

Ординарец прапорщика, Ярда Качер, недовольно качает кудрявой головой: не понимает он командира. Под Челябинском дрался так, что наводил ужас, — вот уж верно, что двойной Георгиевский кавалер. Деревенский парень Качер смутно представлял себе, какие бывают герои, но когда он своими глазами увидел Конядру за пулеметом, мороз подрал его по спине. Что удерживало этого молодца у французского «льюиса»? Трое из расчета уже были убиты, а он палил по дутовцам, словно одержимый… Качер бы рад был порасспросить его, да какой смысл? А теперь Качер совсем растерялся. До чего все перепутано! Все время вокруг что-то меняется. Вот, например, большевики взяли его в плен под честное слово солдата. Только они, хитрецы, и могли выдумать такое. «Нам бы следовало научиться мыслить диалектически», — сказал Конядра, но раз Качер никогда в жизни не слыхал такого мудреного слова, то как он может знать, что это означает?