Чтение онлайн

Когда к легионерам приходит Ян Пулпап или Карел Петник вместе с рыжим Яном Шамой, они будто приносят с собой атмосферу неведомой, волнующей жизни. Чехи — и вдруг большевики! Как так? Они со своей красной книжечкой ничего не добьются в Чехии, их там преследовать будут, но говорить с ними можно, они не дураки.

Прошло несколько дней, прежде чем прапорщик решил — за себя и за своих солдат — покончить с тягостными сомнениями.

Однажды, когда разговор зашел о положении на фронтах, Конядра, впившись в Пулпана серыми глазами, словно хотел загипнотизировать его, заявил напрямик:

— Брат Пулпан, ты должен объяснить нам, что с нами будет. Приняли вы нас под защиту благородно и бескорыстно, и мы уже выразили вам благодарность, но этим ни вы, ни мы дальше жить не можем. Такое долготерпение не для настоящих солдат. Через Тамбов ежедневно проезжают легионерские части — вот бы им и передали нас. Чего вы раздумываете? Или вам не хочется после инцидента в Пензе входить в объяснения с командованием Легии? Поручик Книжек тоже перестал нами заниматься. Разве это естественно? Я говорю — нет.

Пулпан улыбнулся. Таких гордых молодых людей с худыми строгими лицами он уже встречал. У них душа не скользкая. Если уж загорится чем-нибудь — все отдаст. Он многое слыхал о Конядре от его же солдат.

— Книжек знает, что делает, брат Конядра, — ответил Пулпан. — Мы ему сказали, что были бы рады, если бы вы остались с нами, и он ничего не имеет против. Удивляться тут нечему, таким бойцам, как вы, место в революционной армии. Но принуждать вас мы не собираемся, нет, нет.

— Я так и думал, — резко ответил Конядра. — Все мы так думали, голова-то у нас есть. Мы ценим то, что вы для нас сделали, но поймите — мы люди взрослые, повторяю, с головой, и агитация на нас не действует.

— Правильно, брат прапорщик! — восторженно вскричал Качер. — Ну, ребята, скажите, разве не за нас за всех он ответил? За меня — да!

Молчание было сломлено. Легионеры расшевелились. Давние приятели Качера, Франтишек Кулда и Богоуш Кавка, потребовали разговора начистоту.

— Раз уж пруссаки нас не повесили, то жить мы хотим без позора. Пойми, брат Пулпан! — у Кулды тряслись щеки, слова рвались из самой глубины души.

Сумрачный Кавка наморщил лоб.

— Вам, большевикам, что — в Легии вы не были, ее знамени не присягали.

— А мы вас разве за это упрекаем? — возразил Ян Пулпан. — В Легию вы вступили с честными намерениями, но задумайтесь-ка сами над собой, над тем, на что вас потом принудили. Ладно — в русских рабочих вы не стреляли, не рубили их, мужиков не вешали; хотите на фронт во Францию — а разве на Украине до немца не ближе? Вот вы говорите — есть у вас голова на плечах; вот и думайте, черт возьми, кто вам ближе, русские рабочий и крестьянин или генералы Каледин с Красновым и их компания? Ведь вооружают-то их генералы Вильгельма, разве вы этого не знаете? А ходите с козыря… — Тут Пулпан рассказал о положении в России, о ходе боев на франко-германском фронте.

— Да ведь это тактика проволочек, — говорил он с горькой усмешкой, — отправить вас против немцев вокруг Азии и Африки! Во Владивостоке, к вашему сведению, никакие корабли вас не ждут. Вас хотят задержать в России, чтобы вы дезорганизовали тылы советских армий, чтобы царские генералы смогли продержаться до тех пор, пока Антанта закончит войну с Вильгельмом и Карлом.

Легионеры слушали внимательно. Они уже в Самаре слыхали и читали, что австрийская монархия держится уже только, опираясь на военные штабы, что ее полки на итальянском и сербском фронтах перемалываются в бессмысленных атаках, а на Украине регулярные австрийские войска превратились в разбойничьи шайки. Император Карл уже не может рассчитывать даже на моряков. Мятежи в австрийском флоте инспирируют большей частью чехи.

— Товарищи, наступил тот час, — повысил голос Пулпан, — когда никто из нас не имеет права стоять в стороне. Мы боремся за свою свободу, и здесь, в России, наше место столь же почетно, как и в Австрии.

— У русской революции ясная задача, — подхватил Карел Петник, выпрямившись. — Поразмыслите о ее сути, товарищи. Я всего лишь портновский подмастерье, но во мне рабочая кровь — и в вас тоже, в каждом из вас, в том числе и в вас, прапорщик. Думайте! Без революции мир не изменится. А может ли он остаться таким, какой он есть? Думайте!

Прапорщик Конядра медленно поднялся. Звякнули Георгиевские кресты. Кровь бросилась ему в лицо. Он взмахнул рукой:

— А мы только тем и заняты, что думаем! Вот тут брат Кавка правильно сказал: вам-то что, не были вы в Легии. Поэтому для нас прежде всего встает вопрос — будем ли мы полезны нашей стране, вступив в Красную Армию. Это необходимо уяснить. Разобрать все со всех сторон. Братья говорят: большевики спасли нам жизнь, но разве это не было их человеческой обязанностью? Не все так говорят, правда, но и остальным эта мысль втемяшилась в голову. Брат Пулпан, вы должны вернуть нас в Легию. Законно, потому что убегать мы не хотим.

Прапорщик повернулся к легионерам. Они молча сидели на шпалах, дымили цигарками, смотрели, как маневрируют составы на соседних путях, и головы их распирали мысли.

Прапорщик вспыхнул:

— Братья, что же вы как каменные, высказывайтесь — вы ведь не статуи!

— Брат прапорщик, — отозвался Ярда Качер, — да мы только и делаем, что думаем. — Он склонил свою кудрявую голову и повел шеей, словно ворот был ему тесен. — Только, честно говоря, соображаю я, не помочь ли большевикам. Дело-то их ведь правое, здешняя беднота и наша — родные сестры.

— Рехнулся ты? — накинулся на него Кавка. — Погибнешь в степи, дома по тебе и слезинки не прольют.

Ян Пулпан, дернув себя за темный ус, поглядел на Ярду Качера. Тот, нахмурясь, заспорил с Кавкой:

— Я батрак и не могу позволить себе такую роскошь — рехнуться, да и никто из нас не может позволить себе такого, не в нашем это характере. Тут, братья, надо все до мелочи уяснить насчет здешней революции да рассчитать, на чью сторону нам подаваться. Вон даже у нашего прапорщика в голове еще путаница, и, сдается мне, он сам еще не знает, оставаться ли ему с большевиками или уходить. Выкладывай-ка, что думаешь, брат Конядра!

Конядра свесил голову на грудь. Он чувствует на своем лице взгляды солдат. Он знает каждого, они всегда были с ним, верят ему, надеются на него.

— Ты спрашиваешь, брат Качер, что честнее, — ответил он так, словно каждое слово имело цену жизни, — а я, к сожалению, не могу ответить так, как ты бы хотел. Пока я не знаю, как решу. Я колеблюсь, как и ты, и все остальные. Кроме того, я офицер, а не шулер в офицерском казино. Чтоб остаться здесь, я должен сначала заявить, что ухожу из Легии. — Повернувшись к Пулпану и Петнику, он добавил: — Братья красноармейцы, вы ведь меня понимаете?