Чтение онлайн

Пока он ловко и быстро перевязывал раны, Вацлав Сыхра пытался прочесть пометки на изъятых листках.

— На одном листке написано, — сказал он наконец, — следующее: «Нападение на чехов завтра вечером. Условлено, что остальные составы будут отведены со станции. А К В Ш». На другом листке: «Книжека пристрелить в Тамбове. Квартира генерала, Харьковская, 8. А К В Ш».

Раненая зашевелилась.

— А как остальные? — спросил у Бартака Кнышев.

— Взяли всех, в том числе купца Антонова.

Бартак ушел к своим кавалеристам. Аршин так и сыпал язвительными замечаниями, главным образом по адресу Шамы, а тот молчал, сжав ладонями свою рыжую голову. Остальные обсуждали — что было бы, если бы Анфисе удалось бежать.

— Я всегда говорю: где женщина среди солдат — там измена! — воскликнул Ганза.

— К счастью, Матей стреляет метко, — сказал Петник. — Но как ты мог стрелять в женщину?

— Я не видел женщины, — ответил Конядра.

Сели пить чай. Бартак не вмешивался в их разговор. Потом Долина пошел его проводить и по дороге, спросил, что, собственно, произошло.

— Пойдем со мной к Сыхре, там все узнаешь. Придется тебе завтра перед учением созвать митинг. Надо все объяснить ребятам.

Сыхра, Голубирек, Бартак и Коничек крепко подружились — вероятно потому, что у них теперь больше было свободного времени. Того, что перевидали эти люди, двоим из которых — Голубиреку и Бартаку — было по двадцать три года, а остальным двум по двадцать пять лет, хватило бы на целую жизнь четверым людям. Ондра Голубирек рассказал, что ему не было и пяти лет, когда он с родителями и сестрой приехал в Россию. Его отец и мать погибли недавно, когда немцы брали Киев, а сестре Виктории с трудом удалось бежать в Москву. Теперь она там учительствует в первых классах.

— Это мне подходит, — заметил Вацлав Сыхра.

— Может быть, — парировал Голубирек, — если только тебя не смутит, что волосы у нее еще светлее твоих.

Иржи Коничек улыбался. Среди новых друзей он чувствовал себя как дома; вообще же жизнь в Алексикове казалась ему скучной, слоняться по городу без цели ему не хотелось. Пил он мало, курил еще меньше, и женское общество его не интересовало. По этому поводу Сыхра частенько донимал его, но Иржи в ответ только посмеивался. Что ты знаешь, Вашек! Видел я в Филонове одну молоденькую казачку, вот с такой бы я с радостью познакомился. Только отец ее владелец мельницы и большого дома.

Войта Бартак пригласил друзей к Кате, предупредив ее заранее и дав денег. Катя все потратила на угощение. Гости пришли под вечер. Катя была в вечернем платье, ее стройную шею обвивали бусы, которые подарил ей Войта. Поставив на стол все, что удалось приготовить, она села рядом с Войтой, словно это само собой разумелось.

Иржи Коничек поднял первую рюмку.

— Катя и вы, лучшие мои друзья! — проговорил он, стараясь не вставлять чешских слов в русскую речь. — Позвольте мне поднять тост за нашу встречу. Мальчиком я мечтал переехать в Россию и вот достиг этого раньше, чем ожидал. Правда, поездку в Россию и жизнь в ней я представлял себе несколько иначе, но все равно я рад, что я здесь, и именно в такое время, как нынешнее. Да здравствует русско-чешская дружба на века!

Вацлав Сыхра подмигнул — речь Иржи показалась ему немного высокопарной, но он не сказал ничего и выпил рюмку до дна, как все остальные. Ондра Голубирек развеселился. Он встал и сказал:

— Ирко, ты говорил правильно. Я желаю Кате держать нашего Войту при себе, пока ее сердце цветет любовью. Надеюсь, Катя, оно цветет у вас не только летом.

Катя счастливо улыбнулась и долгим взглядом посмотрела на Голубирека.

— Мы с Войтой обещали друг другу, что нас разлучит только смерть. Вы не можете себе представить, что для меня значит мой гусар. А потому желаю и вам найти жену, которая бы в вас обрела то, что нашла в Войте я! И всем вам я желаю найти в России свою самую большую любовь.

— А мы ничего иного и не хотим, — отозвался Коничек. Завязался веселый и шумный разговор. Катя потчевала гостей, сама тоже пила и уже вся зарумянилась. Бартак не мешал ей болтать всякий вздор.

— Мне будет грустно, когда вы уедете, — неожиданно сказала она с тоскою в голосе. — Не знаю, что я буду делать без Войты. Берегите его! Ведь он, как услышит стрельбу, весь так и загорается… Как я хочу пойти с ним!

— Преувеличиваешь, Катя, — засмеялся Бартак. — Со мной тебе нельзя, здесь тебе будет лучше, а я буду к тебе приезжать. Ты ведь позволишь мне, Вацлав?

Сыхра усмехнулся в усы. Он немного завидовал Войте.

— Приезжать, приезжать, — передразнила Катя Войту, чуть не плача. — А если с тобой что случится? Слыхала я, казаки собирают против вас большие силы… Мы в Совете уже готовы к эвакуации, если казаки нагрянут.

— Алексиково отобьется и без нас, — сказал Сыхра.

— Значит, не хотите взять меня с собой? Я была бы не первой и не последней. — Катя заплакала.

— Ты и здесь наша, — сказал Бартак. Она подняла на него глаза, полные слез:

— Да, но помни, жить без тебя я не буду!

— За это надо выпить! — вскричал Иржи Коничек. — Катя, за вашу верность!

Катя вытерла слезы, но веселье как-то погасло. Голубирек не спускал глаз с красивой Катиной руки, лежащей на плече Бартака. Коничек молча курил. Вдруг Сыхра поднялся:

— Ребята — домой. Катя пугает нас казаками — и впрямь, мы должны быть в своих вагонах. А Войту оставим, сегодня от него мало толку.

Прощание было кратким, но бодрым. Катя оживилась, проводила гостей. Заперев за ними дверь, подошла к Войте.

— Не веришь, что буду твоей до смерти?

— Зачем ты так говоришь?

Она открыла окно в сад, выглянула в темноту. Под окном белели яблони. Наконец-то есть у нее человек, ради которого стоит жить… Войта, дорогой мой человек, ты, должно быть, и не подозреваешь, что ты для меня значишь…

Где-то близко раздались выстрелы и крик. Катя испуганно оглянулась, побежала на кухню. Босой, в одних брюках, Войта беззаботно умывался в широком тазу.

Она подала ему полотенце, сняла с вешалки у двери его портупею с оружием и бережно положила на столик у постели. Потом принесла его сапоги и одежду, чтоб все было под рукой.

Бартак, улыбаясь, наблюдал, как ходит она по комнате, убирая со стола. Вдруг она остановилась.

— Я знаю, ты думаешь, твоя Катя трусиха, но я действительно боюсь за тебя. Сегодня днем застрелили секретаря городского комитета партии…

Он быстро поднял голову.

— Его убили на Петроградской улице, там, где вы арестовали купца Антонова и его компанию. Все они утром были расстреляны, а после обеда их сообщники подкараулили секретаря… Ты знаешь — он ничего не боялся, ему выстрелили в спину. От твоих товарищей я это нарочно утаила.