Чтение онлайн

Ганза наморщил лоб и изобразил раздумье. Не оставьте меня в беде, отец!

— Полк.

— Людей сколько?

— Я ведь не при канцелярии, говорят, тысячи две.

— С комиссаром Кнышевым встречаешься?

— Как петух с крестьянином. У него много дел, ему не до меня — вокруг него тысячи.

Есаул был недоволен. Ганза читал каждую мысль на его буграстом лбу с глубокой морщиной от виска к виску. Эх, вот бы теперь распахнулись двери и появились бы на пороге «волшебный стрелок» Конядра, рыжий горлан Шама и остальные ребята! Ух какая бы тут поднялась буря! А так что…

— Слушай, сморчок, ты правду говори, — со странным добродушием молвил есаул, — не то разрисую нагайкой голую твою башку! Сколько полков у Киквидзе?

Аршин чувствовал себя как на раскаленной плите. Приподнялся на цыпочки. Держись, Бедржишек, преврати-ка дивизию в армию! Сам ты все равно не выкарабкаешься, зато казакам на время заморочишь голову… И он начал не торопясь:

— Точно не знаю, постойте, посчитать надо. Только, ваше благородие, если вы это знаете лучше меня, то не сердитесь, ведь Киквидзе со мной никогда не делился. Значит, в дивизии два кавалерийских полка, ребята что надо, потом два пехотных, два артиллерийских…

Аршин сделал вид, будто напрягает память. Есаул помрачнел. Беда перевел дыхание и продолжал:

— Потом, слыхал я, есть при штабе дивизии инженерный полк, по крайней мере так говорят, затем наших, чехословацких, — два или три, точно не знаю, да штурмовых батальона два-три… Говорили еще, завтра в Филонове прибудут три бронепоезда, какая-то дальнобойная батарея и огнеметный батальон. А под Бахмачом мы, чехи, захватили у немцев пять огнеметов…

Голова Ганзы покрылась крупными каплями пота. Слышал бы его Киквидзе, со смеху покатился бы, засияло бы его молодое лицо. Эх, Аршин, было бы у нас столько полков да такое вооружение! Злой, издевательский хохот зазвучал в душе Ганзы. Эх, твое толстобрюхое благородие, да у нас, большевиков, кроме дивизии Киквидзе, есть сотни других, и если не Киквидзе, то другие сдернут с вашего зада штаны с лампасами!

Взгляд есаула стал ледяным. Красноармеец переступил с ноги на ногу. «Если бы глаза этого есаула были буравами, то уже просверлили бы мне лопатки», — промелькнуло у него в голове. Пот по-прежнему заливал спину и лицо. Веревка врезалась в запястья. Ганза поглядел на малорослого Прохора. Коротыш стоял вплотную, дышал ему в шею. От него разило луком и самогонкой. Лицо его тоже вспотело, скорее всего от нетерпения: когда-то есаул подаст ему знак…

Офицер оглянулся на писаря: все ли записал, затем опять выпил водки и встал, опираясь на стол.

— Ты действительно пленный австриец?! Ганза кивнул.

— Будешь еще говорить?

— Буду.

— Есть у Киквидзе броневики?

— Есть, не знаю сколько, я видел только пять.

— Самолеты?

— Нет, — выдохнул Аршин.

Он заметил уже, что есаул ему не верит, и весь похолодел. Отчаяние охватило его. Нет, отцу его в игре с барским лесничим было не так трудно… Есаул прошелся по комнате, едва не задевая головой потолочные балки, и остановился за спиной пленного. Беда не шелохнулся. Здесь он мне голову рубить не станет, а если и так, пусть казак видит, что чешский воин не трус… Есаул постучал пальцем по голове Аршина и весело усмехнулся. Потом провел ладонью по его темени, ощупывая бугорки на черепе и бормоча что-то. Хотелось бы Беде видеть его лицо! Кто он — хищный зверь или только кошка? И что его заинтересовала моя голова?

— Развяжи этого сморчка, дай ему пожрать, чтобы не околел до утра, и отведи в сарай, — внезапно приказал есаул Прохору. — Да приставь к нему надежную охрану. Утром приведешь его ко мне. А по дороге накажи ему, пусть вспомнит к утру все, что он еще хочет сочинить. — Подойдя к писарю, есаул постучал пальцем по столу. — Эту австрийскую черепушку сохранишь для коллекции.

Взяв Ганзу за плечо, Прохор обратился к есаулу:

— Ваше благородие, об этом я сам позабочусь! — и, захохотав гортанным прерывистым смехом, вытолкал Аршина из комнаты.

В казаках, встречавшихся им по пути, не было ничего угрожающего — ведь Ганза не понимал, о чем они болтают. Можно было оглядеться. Сообразить, по какой дороге его привели. Если удастся бежать, надо первым долгом найти ту раскидистую, общипанную лошадьми акацию, тогда он вспомнит дорогу на Филонове. Если удастся бежать! Вздохнул, посмотрел на Прохора. Да, этот еще ниже ростом, чем я, только мяса на нем больше. И его мясистое молодое лицо не оставляет сомнений: это хищник. Такой способен кусками сдирать с человека кожу… Они подошли к старому дощатому сараю, казак развязал пленному руки и показал на его ноги.

— Снимай сапоги!

Аршину очень не хотелось разуваться — те двое повешенных у дома атамана тоже были босы. Он снял сапоги, только когда казак ткнул его рукоятью нагайки под ребро. Вздохнув украдкой, подал ему сапоги.

— Они тебе больше не понадобятся, — осклабился Прохор, — и жрать тебе тоже ни к чему.

«Хороши же мои деда, чертовски хороши, — вздохнул Аршин. — Завтра утром сделают из меня футбольный мяч, а все остальное в руках судьбы. Но может, есаул определит меня к верблюдам, раз ему так понравилась моя башка. Шама, Петник, вы и не знаете, для чего обрили меня, как татарина!»

В сарае Беда уселся на солому. Слышал, как Прохор запирает дверь на засов. В верху двери было окошечко размером в две ладони, оно закрывалось дощатой задвижкой. Пришел часовой. Через щель Беда разглядел, что это пехотинец. Глаза его уже привыкли к полумраку. Для гроба помещение великовато, мысленно усмехнулся. В углу лежал мешок. Ганза подошел посмотреть, в нем была солома. На гвозде висела рваная красноармейская шинель. Эх, товарищ, где ты теперь гниешь?

Голод дал себя знать. Миска щей да кусок хлеба приободрили бы сейчас — есаул-то приказал насчет еды, да вот Прохор… Ну ничего. Аршин плюнул и подошел к другой стене, ощупал доски. Старые, трухлявые — из акации, конечно. Бездельники пилили сырые бревна, и летом доски рассохлись. Щели такие, что крыса свободно пролезет.

Ганза приник к самой большой щели и увидел полянку перед кухней. Казаки толклись там, как перед трактиром. Поодаль паслись два верблюда, презрительно пощипывая скудную траву. Несчастный вид у этих горбунов! У нас в шестнадцатой дивизии тоже есть три: две верблюдицы и один верблюд, так на них смотреть приятно — настоящие корабли пустыни. За ними татары смотрят. Недавно верблюд взбеленился, унес татарина в степь. За ним поскакали на лошадях — да куда лошадям до верблюда! Он несся, как машина. Татарин привел его только через три дня, и пил же после этого горбач, словно желудок у него бездонный…

Аршин наморщил нос. Эх, водички бы теперь… И жратвы! Опустился на мешок — неудобно. Подобрал с земли охапку соломы, затолкал в мешок. Теперь будет лучше. У двери сменился часовой. Темнело. Где-то под сараем сверчок завел свою бесконечную, пронзительную песню. Новый часовой отодвинул задвижку в двери, крикнул:

— Ты тут?

— А где мне быть? — огрызнулся Аршин, не поднимая головы. Солдат задвинул отверстие, закурил.

Аршин закрыл глаза. Сумерки сгущались. Когда-то Аршин не то читал, не то слышал, что, кто спит, тот ест, но Аршин предпочел бы поесть наяву. Кусок бы горячей кровяной колбасы и краюшку хлеба, вот было бы дело! Как бежать? Часовой опять сменился. И опять его спрашивали, здесь ли он. За стеной сарая послышалось сопение, и Ганза учуял кисловатое теплое дыхание животного. Вспыхнула отчаянная мысль. Лошадь. Большая, сильная, крылатый жеребец… Все вдруг взметнулось в душе Беды. Может быть, конь даже оседлан, а если и нет, драгун все равно удержится на нем…