Чтение онлайн

Генерал по-прежнему вопросительно смотрел на Ассановича. Тот продолжал, чуть поеживаясь под его взглядом:

– Соколов должен обязательно побывать у вас, и вы лично вручите ему этот секретный пакет для передачи в руки военного министра генерала Беляева...

Ассанович вынул из папки довольно толстый казенной синей бумаги конверт с четырьмя сургучными печатями по углам и одной в центре. На лицевой стороне пакета каллиграфическим почерком штабного писаря был выведен адрес: "Петроград, его высокопревосходительству военному министру в собственные руки". В левом углу красовалась надпись "строго секретно", сделанная типографским способом.

Гурко протянул руку и взвесил пакет на ладони:

– Толстяк!
– оценил генерал.
– А что внутри?

– Не извольте беспокоиться, всякие штабные бумаги! Но ничего действительно секретного!

– Так зачем тогда огород городить?
– пытался сообразить генерал.

– Слушайте далее-с, ваше высокопревосходительство!
– Ассанович заговорщицки снизил громкость голоса.
– По дороге в Петроград мой человек тайно изымает у Соколова пакет, и господин генерал окажется уголовным преступником, утратившим казенный секретный пакет. Как таковой, он подлежит немедленному военному суду и разжалованию...

– Значит, вы хотите, чтобы Соколова разжаловали?
– удивленно спросил Гурко.

– Не совсем так, ваше высокопревосходительство!
– поморщился Ассанович на недогадливость генерала, не способного понять простейшую интригу.

– Нет, когда Соколов вынужден будет доложить вам о пропаже конверта, вы ему посоветуете обратиться ко мне для того, чтобы я уладил добром это дельце...

– Я должен участвовать в банальном шантаже, милостивый государь?! Лицо Гурко побагровело, он сжал лежавшие на карте кулаки, но сдержался.

– Ваше высокопревосходительство! Для пользы дела-с!
– угодливо поклонился Ассанович.

– Ни в коем случае!
– отрезал генерал.
– Ищите себе другого исполнителя, а я категорически отказываюсь!

– Хорошо, хорошо!
– на ходу изменил план полковник.
– Вы только вручите для передачи этот конвертик, а там я уже позабочусь!

– А что, другим способом нельзя заставить Соколова делать то, что нам требуется?
– почти спокойным, но еще не совсем остывшим тоном вопросил генерал.

– Нет, он крайне упрям и самолюбив... Под чужую дудку он плясать не станет... Если же будет убежден в пользе, то выполнит любое поручение.

– Да, втравливаете вы меня в грязную историю, - страдальчески сморщил лицо Гурко.

– Что вы, ваше высокопревосходительство! Вы входите в историю, к тому же всемирную! Шуточное ли дело задумали верхи нашей славной армии - на переправе через бурный поток - сменить лошадей!
– Ассанович перефразировал известную английскую пословицу: "На переправе лошадей не меняют!" Он нарочно польстил Гурко, чтобы уйти от неприятного разговора о шантаже и переключить внимание генерала на более возвышенные темы.

– Полноте, полноте!
– осадил его Гурко.
– Еще неизвестно, что из этого выйдет!

– Все известно!
– убежденно возразил полковник.
– Россия станет конституционной монархией и победит Германию! Государь Михаил Александрович щедро вознаградит российскую армию за великий подвиг - открытие дороги самым лучшим силам государства для его возвеличения. А вы станете военным министром, - грубо льстил Ассанович.

– Улита едет, когда-то будет!
– не поддался Гурко, но несколько помягчал и постепенно стал успокаиваться. Этого-то и надо было Петру Львовичу. Полковник понял, что назначенную Василию Иосифовичу первую часть роли тот сыграет, а что касается второй ее части и других ролей заговора против Соколова - придется поработать дополнительно.

Полковник поднялся, щелкнул каблуками, желая откланяться. Он демонстративно положил синий конверт на стол перед Гурко.

– Когда?
– брезгливо махнул генерал рукой на пакет.

– Чем скорее, тем лучше...
– склонил голову Ассанович.

25. Цюрих, 9(22) января 1917 года

Владимир Ильич всегда легко сбегал и поднимался по узкой, крутой, с винтовыми поворотами темной лестнице дома на Шпигельгассе. Здесь, в квартире сапожного мастера Каммерера, семья Ульяновых снимала комнату. Всегда легко, но не сегодня, когда исполнялась годовщина расстрела Николаем Кровавым демонстрации в 1905 году, ставшей началом первой русской революции. Горечь от гибели рабочих и их семей, шедших на милость к батюшке царю, крестьян, восставших против помещиков, утраты сотен боевых товарищей-революционеров все это печалью теснило грудь, требовало выхода в энергичном действии. Хорошо, что сегодня предстояло такое реальное действие: швейцарские молодые сторонники Циммервальдской левой во главе с боевым руководителем "Союза молодежи" Вилли Мюнценбергом пригласили Владимира Ульянова выступить на митинге молодежи в Народном доме.

В Цюрихе много молодежи - и не только швейцарцев. В здешний немецкоговорящий университет и политехникум поступили многие десятки молодых людей из Австрии и Германии, спасавшиеся от мобилизации на войну. Среди них были и революционные элементы, чуждые социал-шовинизму... Им полезно узнать правду о войне и революции. Первой русской революции... Много в Цюрихе молодых иностранных рабочих, уже долго живших и трудившихся в Швейцарии, обогащающих швейцарскую буржуазию, и без того наживавшуюся на военных поставках обеим воюющим сторонам... Их души также хорошо бы затронуть.

Через низкую дверь со стеклом - в переулок, спускающийся с горки к центру. Здесь, в некоторых уголках Шпигельгассе, над прохожим нависают вторые и третьи этажи старых каменных домов, дающих кров людям чуть ли не с XVI века... А вот и улица пошире, торговая, многолюдная. Многоязычна речь прохожих - немецкая, французская, итальянская...

Услышав многоголосие и многоязычие торговой улицы Цюриха, Владимир Ильич улыбнулся. Он вспомнил собственную квартиру. Поистине интернациональное собрание у плиты: в двух комнатах хозяева швейцарцы, в одной - жена немецкого солдата-булочника с детьми, в другой - какой-то итальянец, в третьей - австрийские актеры, в четвертой - мы, россияне. Но никаким шовинизмом даже и не пахло. Разве станешь менять комнату на лучшую, хотя она и тесная, неудобная, темная, а ее окна смотрят во двор, где смердит целый день колбасная фабричонка... Впустить свежего воздуха можно лишь поздней ночью!..

"Да, надо, пожалуй, пораньше, до открытия библиотеки, выходить вентилировать легкие на набережную вместе с Надей - очень хорошо думается, да и обсудить можно новые идеи, возникшие перед сном..."

Вот и Народный дом - массивное, длинное, светло-желтое здание с башней, похожей на замковую. Скаты крыши краснеют излюбленной в Цюрихе черепицей. Редкий ряд деревьев на тротуаре простирает свои ветви до третьего этажа. Этот дом - собственность Швейцарской социал-демократической партии. "Когда еще у нашей партии будут свои дома - такие же добротные, вместительные, с обширными залами?" - думалось иногда Ильичу при посещении столь капитальной штаб-квартиры швейцарских товарищей.

Оживленно сегодня у главного подъезда, выходящего на площадь Гельвеция. Молодые люди собираются на митинг, посвященный первой русской революции. Ульяновых уже ждут верный друг русских эмигрантов, секретарь Швейцарской социал-демократической партии Фриц Платтен и Вилли Мюнценберг, вожак молодежи, Бронский из большевистской секции и ее секретарь Михаил Михайлович Харитонов с Раисой Борисовной...

Стремительной походкой, наэлектризованный предвкушением боевого политического митинга, доклада о революции, Ильич входит в зал. Гул голосов стихает, и улыбки, приветственные возгласы молодых швейцарцев, эмигрантов, студентов, рабочих обращены к Ульянову. Крупская садится в зале рядом с Раисой - ей оставлено место в первом ряду.