Чтение онлайн

Еркин высвободил ногу из стремени.

–  Нурлан прав. Поговорим.

Неподалеку увидели развалины зимовки, отпустили лошадей, сели в затишке, по-степному, на корточках. Нурлан охлопал карманы: закурить бы. Поглядел на Кольку. Тот сроду не дымил, у Кудайбергеновых на этот счет следили строго, но вытащил из-за пазухи пачку «Севера». У Нурлана нос благодарно взмок: что ни говори, а есть на свете верная дружба.

–  Поговорим!
– Нурлан, старый курильщик, затянулся жадно.
– Врал я вам. Нет никакой банды, но все равно я кругом в дерьме. Гаду Мазитову служил. Люди пальцами показывать будут: «Акатов - мазитовский хвост», «С Акатовым не связывайся - продаст». Некуда мне деваться.

Не знал еще Нурлан: сегодня спозаранку красный карандаш вывел жирно на стенке мальчишеской уборной: «Акатов - предатель». Не знал Нурлан и того, что мстительную надпись мало кто в школе успеет увидеть: даже Гавриловна услышит про нее с чужих слов, а сама, наведавшись после уроков в мальчишечью заповедную, обнаружит сквозь клубы дыма лишь расплывшееся на стенке розовое пятно. Красные буквы исчезли после большой перемены - так полагал Вася, то есть Василий Петрович: он-то видел их своими глазами. Кто стер? Серафима Гавриловна терялась в догадках, но розовое пятно осталось тайной, каких в школе бывает не так уж много. Только годы спустя, когда Аскар Сарсекеев закончит десятый класс с золотой медалью, он расскажет Серафиме Гавриловне на выпускном вечере: будучи робким первоклассником, увидел в уборной позорные слова и решил: это непорядок, Акатов интернатский, а интернатские своих не выдают. Поразмыслив деловито, небрезгливый Аскарка сгреб с пола мокрую горсть едучей хлорки и размазал ладошкой по красным буквам. Кожу обожгло нестерпимо, но он водил и водил рукой по стенке, пока буквы не утонули в розовой каше. Впоследствии, когда проходили древнюю историю, Аскарка узнал про юношу, сжегшего правую руку на огне, и кое-что припомнил из своего опыта; от хлорки у него слезла кожа с ладони, но он стойко помалкивал до конца уроков, а в интернате тетя Наскет смазала ожог подсолнечным маслом, забинтовала стираной тряпицей: до свадьбы заживет!
– и Аскарка сел писать упражнение. Ладошка-то у него не правая сгорела - левая… Не так прост был Аскарка в молодые еще лета, в первом классе.

–  На кого хочешь я тогда думала, только не на тебя, несмышленыша… - скажет ему много лет спустя на выпускном вечере Серафима Гавриловна.
– Я же помню, каким тебя в интернат привезли. Маленький, испуганный, гололобый. Время-то как летит. Не успеешь оглянуться…

…Если о времени призадуматься, о годах, пролетающих чередой, то самое для таких дум колдовское место - чтобы степь открытая лежала перед тобой, а за спиною шептала, осыпаясь, древняя глина. Случается с человеком внезапное и необъяснимое озарение; будто все, что с ним сейчас происходит, что он видит, чувствует, говорит, все уже было с ним когда-то, а сейчас вернулось, повторилось, припомнилось: ветер шарит в окаменевшем бурьяне, лошади фыркают и прядают ушами, трое сидят по-степному, держат совет.

Одному из троих это почудилось или всем троим одновременно открылось что-то из будущего? Будущее часто вмешивается в людские сегодняшние мысли и дела, всегда и всюду вмешивается - и сейчас тоже бродило неподалеку от развалин, приглядывалось к троим, усевшимся в затишке.

–  Ну ладно, вернете вы сбежавшего Акатова в родную школу. А дальше что? Вы подумали?
– кипятился Нурлан.
– Собрание созовете. Доспаева скажет: «Акатов, встань и отвечай!»

–  А что собрание?
– пробурчал Колька.
– Найдется кому за тебя заступиться на собрании.

–  Сам я, значит, за себя не заступлюсь? Струшу? В штаны навалю?

–  Я тебе не говорил: трус. Ты сам сказал.

Еркин вытянул камчой по сапогу:

–  Если долго преследовать труса, он храбрецом станет!

–  Тебе, Садвакасов, не чабаном быть! Тебе зубы дергать в больнице. Или хирургом оч-чень тебе подходит. Возьмешь ножик и - чик!
– отхватишь у человека полсердца. Вы, Садвакасовы, жалости не знаете.

–  Уйми ты свой язык!
– одернул Колька.
– Тебе Отарбек сказал про лишнюю болтовню? Сказал. Повеситься можно на твоем длинном языке.

Еркин занялся рукоятью камчи:

–  Вернешься в Чупчи - заставишь всех себя уважать. Много сил уйдет, много времени. Но постараешься - заставишь. А убежишь… - Еркин поцокал языком.
– Убежишь - дурная слава твоя еще долго проживет в степи, по всем аулам разлетится. Столько человеку не прожить на земле, сколько у нас в степи помнят нечестные дела.

Колька кивнул солидно:

–  Он прав. Вернешься - снимешь с себя. Не сразу. Однако снимешь.

–  Что снимешь? Всю шкуру снимешь… - заныл Нурлан.
– И девчонки задразнят. У них не языки, а жала каракуртов!
– Рыжий артист картинно схватился за голову и повалился на землю.

–  Больно много ты о девчонках стал думать!
– рассудительно заметил Колька.
– И вообще кончай свои спектакли. Думай, что будем в школе говорить.

Нурлан, лежа, приоткрыл хитрый глаз:

–  Что ни придумай - Голову не обдуришь.

–  А его и нет в школе. Через неделю вернется.

–  Значит, для Гавриловны придумать!
– обрадованно поднялся Нурлан.
– Так бы и сказал, а то тянешь. Для Гавриловны проще простого.

–  Много придумаешь - много вопросов задавать будут. Мало придумаешь - мало спросят. Скажешь, как было, - вовсе никакого разговора, - рассуждал неспешно Еркин.
– У тебя была причина в Тельман податься? Была. У нас с Колькой была причина за тобой поехать? Была. О чем говорить? Вовсе не о чем.

–  Слушай, а он здорово придумал!
– обрадовался Колька.
– Коротко и ясно. Поехали - приехали.

–  Ладно!
– Нурлан встал.
– Темные вы люди. Не знаете: чем проще роль, тем артисту труднее. И вообще вы ни фига не понимаете, как артистам живется! Прошлой зимой у нас в клубе артист выступал. Со сказками про Алдар-Кос #233;. Чапан драный, шапка облезлая - живой Алдар-Косе. Он серьезно говорит - все в клубе смеются. Он смеется - а ты плачь. Вот кто такой настоящий артист! Рваную шапку снял, чапан сбросил - вот он я! Черный костюм, рубашка с галстуком. Люди хлопают, он им кланяется: спасибо. Понимаете? Не ему люди кланяются, а артист - людям. Но все видят: талант, знает свое дело. Людям - отдых, ему - работа, оч-чень трудная. Я читал про дирижера: за один концерт он столько физических сил расходует, сколько шахтер за две смены. Шахтер! А вы… - Нурлан махнул рукой.

Что-то возникло вдали, где небо, сгустившись серо, сходилось со степью.

–  Летит, - Колька вскочил.
– Вертолет.

Вертолет тянул низко над степью, покачивал округлым брюхом. Еркин вспомнил: летом на джайляу, неподалеку от садвакасовской юрты, садился такой же винтокрылый, только поменьше. Овцы повалили на его стрекот, окружили небесного гостя. Привычка у них кидаться к вертолету, потому что зимой, когда буран погуляет или когда вся степь в ледяной непробиваемой корке, на отгон везут сено и тракторами и вертолетами: рев мотора для современной овцы - зазывная песня.

–  Ищут кого-то, - определил Колька, когда винтокрылый на миг завис над мазаром.

–  Меня?
– трухнул Нурлан.

–  Ну, с чего, дурья башка, стали бы тебя с таким форсом искать? Может, из солдат кто заплутал. Вроде Паши Колесникова. Помнишь, как он Магелланом стал…

Вертолет удалился в сторону зимних пастбищ.

–  К чабанам полетел.

Оттуда, где скрылся вертолет, вскоре вынырнула машина - «газик».

Колька присвистнул:

–  А «газик-то»… к нам!

«Газик» не рыскал, бежал нацеленно - словно собака, учуявшая след.

–  Солдат за рулем, - разглядел глазастый Колька.
– Сейчас узнаем, что тут армия ищет. Их на нас вертолет навел. Ей-богу!

–  Искусственный спутник ищут… Здесь у нас упал! А что? Вполне возможно!
– Нурлан стянул с шеи красный шарф, замахал, как флагом: - Сюда! Спасите наши души! Идем ко дну! Последние минуты героического дрейфа через Северный полюс! Привет из космоса! От Белки и Стрелки.

–  Ори, ори, - ворчал Колька, зная, что в «газике» за ветром и шумом мотора все равно крика не слышат.
– Выкричишься - полегчает.