Чтение онлайн

Салман знал: попрятанные деньги не все разысканы милицейскими, но мать не пустит их в расход, не истратит на еду ни деньги уцелевшие, ни золотишко зарытое - Салман подглядел - во дворе под стенкой дома. Не тронет мать отцовских богатств до самого возвращения отца из тюрьмы. И Салман ими брезговал. А других бумажек, на какие можно купить хлеба, сахара, бараньего сала, муки, костей мясных - тех расхожих денег, из казенной зарплаты отца, а не своего заработка, в доме сейчас не водилось. Салман понимал: самое время ему обо всем об этом тяжко думать, посиживая в котельной бани. Ну ладно, сегодня бабка кудайбергеновская казан каши пшенной принесла от старушечьей своей доброты, а завтра что будет?

Мазитиха знала: Салман догадливый. Только он за собою дверью - бух!
– Мазитиха схватилась прибирать к приходу кого-то чужого и приглядчивого. Чего было в доме целого, неизношенного - побросала в сундук, казан с пшенной кашей, уже ополовиненный, запихнула в топку.

Она того лейтенанта ждала, который к ней заявлялся с дочкой полковника, когда Салман и полковничий сын находились в бегах. Мазитиха обходительного лейтенанта сразу раскусила: на такого много хитрости не требуется - молодой, жизни не знает, в добре вырос. В первый приезд Мазитиха его встретила оглашенным криком, припугивала на всякий случай: баба я психоватая, за Салмановы делишки никакого с меня спросу. И сразу почуяла тертым нюхом базарным: не на крик - на жалость лейтенант купится, сердце у него глупое, слабое! Бабья слеза - ей копейка цена, а с умом выгодный сделаешь оборот. Сам Мазитов так жену учил, а он пустому, безвыгодному не научит.

Однако вместо лейтенанта, молодого и сердцем глупого, из военного городка на военной машине прикатила хитрющая баба в самом зловредном возрасте: много чего в жизни повидавшая, ей глаза ни на каком базаре не задурят, не обвесят, не обсчитают - она всему свою цену назовет и не отступится, где хочешь наведет свой порядок. Даже растерялась Мазитиха, когда хитрая баба к ней в дом вошла: такую голыми руками не возьмешь, сообразить еще надо, что к чему. И опять же девчонка полковничья здесь зачем во второй раз? Сомнение на Мазитиху наводила девчонка, с виду беспонятливая, но нравная: ей-то какой интерес?

Так они и стояли друг против друга: Мазитиха и Мария Семеновна, по-хозяйски оглядывавшая запущенное жилье. Маша никак не решалась от порога шагнуть - хоть вперед, хоть в сторону.

Мария Семеновна завершила осмотр:

–  Грязно живете, голубушка!

–  Вам-то что за дело до нашей жизни?

–  Приехала - значит, есть дело!
– Мария Семеновна каждое слово веско припечатывала.

Мазитиха смолчала, свела губы в жесткий узелок. Мария Семеновна скинула военную меховую куртку и огляделась: куда повесить? Видно, на ее вкус во всем доме не сыскалось для куртки достойного места; и гвоздем побрезгуешь на стенке - до того обсижен насекомыми, и табуреткой - до того черна от грязи.

–  Ну-ка, подержи!
– Мария Семеновна наконец сыскала чистую и надежную вешалку - Машины руки.

Маша ухватилась за куртку, как за спасательный круг. Постыдную - Маша понимала - гадливость вызывали в ней детишки, сидящие в тряпье непонятного цвета: с бритой синей головенкой - Сашкин братишка, с тряпочками в кое-как разобранных косицах - сестренки. Нет, не могла Маша подойти к Сашкиным младшим, дотронуться до их рук в заразных болячках и коросте, до лиц, неумытых, с обметанными ртами, с носами от веку не сморканными, забитыми зеленой слизью…

А ведь говорила ему: «Ты мне брат». Хороша, значит, старшая сестра. Вон еще один твой брат сидит, две твои сестренки с ним. Чего-то девчонки понимают о себе - косички заплели. Но даже когда стоишь у самой двери, чувствуешь: от детишек пахнет мочой. Младшая девочка, может быть, еще делает под себя, а двое других так и живут в ее сырости. Нет, не хватит у Маши сил подойти к Сашкиным младшим, погладить по головам, слово ласковое сказать. Трусиха она, предательница - вот кто!

Мария Семеновна развязывала на столе узел. Мазитиха наблюдала вроде бы непричастно, однако в глазах вспыхнула жадность: много ли принесли и какая всему цена.

Узел развалился по столу ворохами собранных в городке детских кофточек, штанишек, чулок, ботинок, шапчонок. Все не новое, ношеное, но выстирано, выглажено: не стыдно дарить. Во всем жизнь материнских рук - и ласкающих ребятишек и непрестанно окунающихся в горячую мыльную воду, что-то трущих, выскакивающих из пены, чтобы шлепнуть кого надо и куда надо, снова погружающихся в воду и мыло: распаренных, мягких, с набухшими синими жилками.

Машины глаза невольно примечали в разноцветных ворохах что-то знакомое - Витькино или ее, - пока Мария Семеновна все добро раскладывала и перетряхивала. Вынула вафельное полотенце - кинула через плечо. Мыла пачку нашарила - распечатала. Баночку с какой-то мазью открыла. К печке подошла, взялась за чайник, покачнула - есть ли вода? Пошла к рукомойнику у порога - вылила туда весь чайник.

Маша слышала: на улице кончили сбрасывать с машины уголь, бибикнули и укатили, громыхнув на колдобине так, что весь дом затрясся. Ребятишки перепугались и заревели с великим для себя облегчением - им, видно, требовалось выреветься.

–  Гулиньки, гулиньки… - Мария Семеновна раскинула руки, зыбким шагом подплыла к ребятишкам. Вся она размякла, голос потончал, напитался медовой сладостью, губы сложились умильным бантиком, толстые пальцы мягонько поманивали ревущих детишек.
– Гулиньки, гулиньки… А кто хочет умыться теплой водичкой? Мы хотим умыться!
– Присюсюкивая, она вытащила из троицы младшую, самую замурзанную.
– А кому тетя новое платьице привезла? Нам тетя новое платьице привезла!
– Она притиснула к груди еле прикрытое тощее тельце - то ли смуглое, то ли уж такое грязное до невозможности, - прибаюкивая, понесла захлебывающуюся в слезах и соплях девочку к умывальнику.

Толстые наманикюренные пальцы с неожиданной ловкостью и нежностью мыли-полоскали ручонки затихшей от удивления девочки. Нос, забитый зеленью, вычистили-высморкали, личико зареванное сполоснули, вытерли полотенцем до розовой чистоты. С веселой сноровкой Мария Семеновна перекинула девочку с руки на руку и плеснула из-под рукомойника на обгаженный верткий задок.

–  А теперь мы старое платьице снимем. Фу, какое платьице… Бяка платьице! Мы его на пол, на пол! А новое наденем, наденем… Эту ручку сюда. Эту сюда… Ах, какие мы красивые! А тут у нас что? Тут у нас бобо… Мы губки смажем, чтобы не болели. Вот так… И на ушке бобо смажем…

Маше казалось: огромная толстая девочка возится с куклой - с пупсом, какого для того и дарят, чтобы сколько хочешь можно мыть и переодевать. Сашкина сестренка и впрямь словно кукла двигала послушно ручонками и ножонками. Девочка сомлела в непривычных, но добрых - дети-то все чуют - женских руках, стосковавшихся по самой дорогой женской заботе. Двое других следили зверовато: что там делают с нашей самой маленькой? В их настороженном любопытстве уже проглядывало смелое нетерпение: хоть и страшно, да охота всего попробовать - и мытья, и новеньких одежек, и уж пусть даже мази из банки.

Дошел черед и до них обоих, одного за другим. Растерянная Мазитиха сходила за водой, подтопила печку.

Маша только поворачивалась в сторонку, давая дорогу то Мазитихе, то Марии Семеновне с дитенком на руках, и держалась изо всех сил за кожаную куртку, за единственную свою работу-заботу в этом доме.

Если бы ей, Маше, кто сейчас приказал: «Землю копай! Камни таскай голыми руками! В колодец глубокий на веревке спустись!» - что угодно она бы с радостью сделала, любую работу, самую трудную, грязную, опасную. И сил хватило бы и упорства на что угодно. Только не на это. Ребятишек на руки брать, высмаркивать своими пальцами забитые зеленью носы. Касаться тряпья на постели, пропахшего мочой, заношенных штанишек, просоленных накрепко - коробом стоят. На все у Маши хватит сил - только не на это: возьмись - и захлебнешься неудержимой рвотой, она и сейчас подкатывает кисло к самому горлу, хотя Маша в сторонке стоит, ни до чего не дотрагивается: спасибо, Мария Семеновна с первых минут особое дело нашла - вешалкой для куртки побыть.