Чтение онлайн

Мальчик не дал Математику бумаги с ручкой.

Мальчик был хорош и кроток, поверил Математику на слово. Отпустил Математика.

Зашли еще двое. Потом еще двое. Последним зашел Ученый. Ученый ступал тяжело, отвердев лицом. И сизые струпья на замерзших волдырях Ученого тоже отвердели. И сизые ознобыши на щеках отливали чернотой. И все лицо его было черным и сизым, все лицо его было покрыто струпьями и нарывами. Войдя в палатку, Ученый окинул глазами новую обстановку, новый песок, насыпанный на полу, и остановил взгляд на старой, но грозной гимнастерке Мальчика. Ученый возвышался посреди палатки, и в глазах его читалось холодное достоинство. Будто не он стоял месяц назад на коленях у плавильной печи, в колпаке, исписанном бесчисленными преступлениями, кроткий и смиренный. Ученый посмотрел на Мальчика в упор и, не дожидаясь, когда Мальчик заговорит, произнес холодно и с достоинством:

— Только не спрашивай, в самом ли деле я заработал сто двадцать один цветок. Можешь не отпускать Пианистку на свободу, но сомневаться в том, что у меня был сто двадцать один цветок, я тебе не позволю.

Обстановка в палатке разом переменилась, воздух натянулся. Высокий Ученый стоял. Щупленький Мальчик сидел. Лицо Ученого оставалось сизым и твердым, словно каменная плита. И грозный вид, который придавала Мальчику гимнастерка, потускнел — резкое, уверенное, но вместе с тем наивное выражение сползло с лица Мальчика, как сползает на пол костюм, из которого вытащили вешалку. Мальчик покосился на Ученого и робко пробормотал:

— Тогда скажи, кто приписал себе лишние цветки?

Ученый молчал.

— Назовешь одного, получишь один малый цветок, — говорил Мальчик, — назовешь двух, получишь два цветка. Назовешь четырех и наберешь сто двадцать пять цветков. Выдам вам с Пианисткой пять звезд, и один из вас отправится на свободу. Завтра же поедет домой.

Ученый молчал.

— Говори!

И сказал Мальчик:

— Говори!

И сказал Мальчик: — Если знаешь, говори!

Ученый молчал.

Ученый стоял точно посередине новой палатки — из-за высокого роста ближе к скату ему пришлось бы наклонить голову. А он стоял точно посередине, и голова его была гордо поднята, а плечи расправлены. Ученый молчал, не говорил ни слова. Смотрел холодно и сурово. Ученый молчал, и его молчание вернуло Мальчику сознание своей правоты, и детское лицо Мальчика снова сковало упрямым холодом. И грудь Мальчика подалась вперед, и гимнастерка расправилась.

— Говори! — не отступал Мальчик. — Назовешь четырех, и я зачту тебе сто двадцать один цветок, дам еще четыре цветка, чтобы получилось сто двадцать пять малых цветков, пять больших пятиконечных звезд, и один из вас навсегда вернется домой.

И Ученый заговорил.

Сначала Ученый усмехнулся уголком рта. Одним уголком рта. После спрятал усмешку и спокойно произнес:

— Я знаю, кто приписал себе цветков, чтобы вышло больше сотни. Могу назвать по меньшей мере двадцать человек, но не буду.

— Не хочешь, чтобы Пианистка вернулась домой?

— Сгоревшие цветки остаются за мной? Ты знаешь, что я заработал сто двадцать один цветок, пусть они сгорели, ты должен их зачесть.

— Назовешь преступников, которые приписали себе лишних цветков, тогда зачту.

— А если не назову, не зачтешь? — Ученый сделал полшага вперед, навис над Мальчиком, словно опасный крутой утес, и спросил с холодной усмешкой: — Не боишься? Вчера отстающие одну палатку спалили, а завтра ударники тебя самого вместе с палаткой сожгут, когда ты спать ляжешь. — Ученый поглядел на Мальчика, и было непонятно, угрожает он или пытается предупредить об угрозе: — Не боишься, что спишешь у людей заработанные цветки, а завтра они откажутся выплавлять сталь?

— И ты? — спросил Мальчик. — Сожжешь меня вместе с палаткой?

— Я — нет, — процедил Ученый сквозь зубы. — Но если ты списываешь мои цветки, я лучше умру, лучше до самой смерти останусь в зоне перевоспитания, но сталь выплавлять больше не буду.

— Правда не будешь?

Ученый решительно кивнул.

Мальчик молчал. Безмолвствовал. Ни слова не говоря, смотрел на Ученого. Рядом сидел Богослов, составлял новый список с именами и числами. И Писатель тоже все время сидел рядом. Мальчик ничего не говорил, не отправлял их наружу, поэтому они сидели как сидели. Заходя в палатку, одни заключенные смотрели на Богослова и Писателя с горячей завистью. Другие окатывали Богослова и Писателя холодным презрением, словно они не люди, а собаки. Ученый посмотрел на Богослова и Писателя с жалостью, как на двух псов, что сидят у ног хозяина. Мальчик держался спокойно и невозмутимо, будто заранее знал, что произойдет дальше. Глядя на Ученого, он спросил: «Ты не выйдешь завтра собирать песок и выплавлять сталь?» Ученый покачал головой — решительно, твердо, непреклонно. Мальчик неспешно и невозмутимо подтащил к себе желтую дорожную сумку. Расстегнул молнию. Порылся внутри сумки. И вдруг нежданно и негаданно, устрашая небо и сотрясая землю, извлек оттуда вещь. Поразительную вещь. Устрашающую небо и сотрясающую землю. Не что-нибудь, а настоящий блестящий черный пистолет. Пистолет, подаренный ему главой провинции. Маузер, с которым глава провинции сражался за революцию. Никто не знал, почему глава провинции решил сделать Мальчику такой щедрый подарок. Мальчик просил у него ружье из универмага. Но глава провинции проявил невиданную щедрость и подарил ему свой старый маузер. И теперь, словно актер на сцене, Мальчик внезапно достал из сумки пистолет. Положил его на пустую лавку. Пистолет светился черным, лоснился черным блеском. Мальчик снова запустил руку в сумку. Пошуршал бумагой. И достал патрон. Золотистый, но такой затертый, что золото отливало серебром и свинцом. Мальчик положил патрон возле пистолета. И воздух в палатке натянулся, словно плотная невидимая сеть. Воздух задрожал. Печь прогорела, дрова лежали на песке, в воздухе скакали искры. Никто не думал, что у Мальчика есть пистолет. Теперь все поняли, почему Мальчик нежданно и негаданно оделся в гимнастерку, словно актер на сцене. Мальчик держался невозмутимо, он заранее все продумал. Отодвинув желтую дорожную сумку, Мальчик обернулся и посмотрел в лицо Ученого. Желтый патрон, маслянисто-черный пистолет. Патрон подкатился к дулу пистолета и замер. Лицо Ученого растерянно побелело, но ему удалось взять себя в руки, удалось наполнить глаза и лицо презрением.

— Все равно не пойду выплавлять сталь, хоть ты меня застрели, — сказал Ученый. — Или ты должен признать за мной сто двадцать один цветок.

Глаза Мальчика лучились добротой и лаской, говорил он тихо, и голос немного дрожал, словно Мальчик обращается к Ученому с мольбой:

— Ты отказываешься называть преступников, которые приписали себе цветки? И отказываешься выплавлять сталь? Тогда застрели меня из этого пистолета. Застрели меня, и тебе ни имена называть не придется, ни сталь выплавлять, ни зарабатывать новые цветки.

Мальчик взял пистолет, неумело достал магазин. Неумело засунул внутрь патрон. С трудом вставил магазин обратно. Положил пистолет рукоятью к Ученому, а дулом к себе и сказал:

— Выстрели в меня, и завтра не придется выплавлять сталь.

Сказал:

— Об одном прошу: стреляй в грудь, чтобы я упал вперед, а не назад.

Сказал:

— Считай, я тебя на коленях прошу, застрели меня — только сделай, чтобы пуля грудь пробила, больше тебя ни о чем не прошу.

— Умоляю, — вскинув голову, Мальчик нетерпеливо глядел на Ученого, как голодный младенец глядит на мать свою, — всего один выстрел, ты меня застрелишь и никогда больше не будешь выплавлять сталь, только стреляй в грудь, чтобы я вперед упал, больше тебя ни о чем не прошу.

Ученый никогда до этого не видел маузер вблизи. Когда Мальчик положил пистолет дулом к себе и пододвинул его Ученому, тот невольно отпрянул назад. И пока Мальчик ласково упрашивал Ученого, чтобы Ученый его застрелил, лицо Ученого побелело, он пробормотал что-то невнятное, попятился, сделал шаг назад и вышел из палатки.

И Мальчик снова стал запускать в палатку заключенных. И каждого просил об одном и том же. Протягивал человеку пистолет, говорил: «Патрон я уже вставил. Если не хочешь завтра выплавлять сталь, застрели меня прямо сейчас, очень тебя прошу, только постарайся стрелять в грудь, чтобы я упал вперед». Одни уходили, заходили следующие. «Завтра идете выплавлять сталь? Можете не ходить, пистолет заряжен, застрелите меня сейчас же — только стреляйте в грудь, чтобы я вперед упал, об одном прошу».

Все прошли через палатку Мальчика. Всем он говорил одно и то же. Начало светать, небо на востоке побелело, занялся новый день. Солнце родилось из нижнего течения Хуанхэ, небо осиял красный свет. Земная твердь проснулась, и речные воды забурлили навстречу восходящему солнцу. Заключенные девяносто девятого участка встали с постелей. Многие всю ночь не сомкнули глаз. Но взяли магниты, подхватили мешки и пошли на отмель собирать черный песок. Взяли топоры, подхватили пилы и пошли искать деревья.

Сталевары и металлурги, давно освоившие технологию песочной плавки, отправились приводить в порядок плавильные печи. Подготавливать печи к новому циклу.

И мир снова пришел в движение. Небо сияло светом, и сильные воды Хуанхэ ревели.

Я виноват перед девяносто девятым участком.

Я наконец обменял сто двадцать пять малых цветков на пять больших пятиконечных звезд. Я оставлю за спиной берега Хуанхэ, оставлю за спиной бесконечные солончаки и водостои старого русла. Стану новым человеком, свободным человеком. Я вернусь домой и никогда больше не расстанусь с женой и детьми. Последние дни в лагере я никому и словом не обмолвился о том, что собираюсь уходить, — вместе со всеми рубил деревья, искал песок. Но в самый разгар работы потихоньку вернулся в барак собрать вещи. Чтобы никто не догадался о моем скором освобождении, я решил оставить в бараке и постель, и одеяло, и деревянный сундук у изголовья, и поношенную суньятсеновку из серого сукна, висевшую на столбе. Взял только пять звезд и холщовый мешок под лепешки, которые Мальчик выписал мне в столовой, а еще сложил туда свои дневники и записки о перевоспитании, которые вел на берегу Хуанхэ каждый день, но не сдавал Мальчику. Вернусь домой и однажды сяду писать книгу о зоне перевоспитания — это будет настоящая, правдивая книга, а не «История преступных деяний», которую я два раза в месяц тайком сдавал Мальчику. Я напишу настоящую, хорошую книгу — не для Мальчика, не для Родины, не для народа или читателей, а для одного себя. Я прятал под подушкой отрывки своей настоящей, хорошей книги, писанные на бумаге, которую Мальчик выдавал, чтобы я документировал за преступниками их слова и поступки. Я заберу с собой только паек в дорогу и отрывки будущей книги, а все остальные вещи оставлю в бараке.