Чтение онлайн

Она судорожно хрустнула сжатыми пальцами, обернулась на образа подъ наплывомъ какой то смертельной тоски, — и прошептала:

— Владычица небесная, осни его твоимъ покровомъ!..

Доле трехъ дней не въ силахъ была Софья Ивановна удержать племянника въ Сашин. Онъ видимо томился, скучалъ, избгалъ разговоровъ, уходилъ съ утра въ дальнія поля, опаздывалъ къ обду… «Онъ весь тамъ, онъ уже весь ея, намъ съ тобою уже ничего не осталось отъ него, Биби,» отвчала она, подавляя слезы, на вопросительное чириканье своей канарейки, сидя съ ней по цлымъ часамъ одна въ уютной свжей комнат, въ которой онъ — тутъ, рядомъ съ ея постелью, за этими старыми лаковыми китайскими ширмами, — спалъ до девяти-лтняго возраста въ своей маленькой кроватк, гд каждый уголъ напоминалъ ей его дтство, его первый лепетъ и первыя ласки… Но не въ характер Софьи Ивановны было тосковать и плакать. «Волку прямо въ глаза гляди!» любила говорить она въ трудныя минуты жизни, — и прямо шла на него, на этого волка. И къ этотъ разъ поступила точно также: встрепенулась разомъ, отерла слезы, надла свое праздничное, шелковое, не то табачнаго, не то гороховаго цвта, платье, которое называлось у нея поэтому «la robe feuille morte de Madame Cottin,» [8] — велла заложить фаэтонъ, и послала горничную сказать Сергю Михайловичу что она собирается въ Сицкое…

Онъ тотчасъ же прибжалъ, и безъ словъ кинулся обнимать ее. Глядя на его молодое, радостно сіявшее лице, Софья Ивановна вдругъ упрекнула себя въ. эгоизм. «Въ сущности, молвила она внутренно, — я во всемъ этомъ боле о себ чмъ о немъ думала, и вслдствіе этого преувеличивала, можетъ быть, препятствія которыя ожидаютъ его тамъ… Неодолимы ли они въ самомъ дл? Или это только мн кажется такъ, потому, что тогда я лишусь его, лишусь совсмъ… Но разв эта минута не должна была придти для меня рано или поздно, разв я давно не готовилась къ ней?.. Нтъ, тутъ дло идетъ не о моемъ, а о его счастіи, надо дйствовать!.. А тамъ — посмотримъ!..»

Черезъ часъ тетка и племянникъ выхали вдвоемъ въ новенькомъ, легкомъ фаетон, запряженномъ четверкою молодыхъ, выхоленныхъ караковыхъ лошадокъ въ щегольской сбру, и Гундуровъ съ какимъ-то еще не испытаннымъ имъ досел чувствомъ ребяческаго тщеславія подумалъ что «вотъ они какъ парадно подкатятъ подъ широкое крыльцо Сицкаго,» — и тотчасъ же, слегка покраснвъ, сказалъ себ; «какъ мелко бываетъ однако на душ человка, даже въ лучшія его минуты.» Онъ какъ-то очень ясно сознавалъ, что для него пришли эти «лучшія минуты.»

Добрыя лошадки домчали ихъ безъ передышки до самаго казеннаго лса, уже знакомаго нашему читателю, за которымъ начинались владнія Шастуновыхъ. Тамъ, по узкой и изрытой подсыхавшими колеями дорог, приходилось по невол плестись шажкомъ.

Громкій крикъ понесся имъ на встрчу, едва въхали они въ лсъ. Чей-то надрывающійся голосъ лился перекатами по лсному пространству, еще не внятный, но несомннно грозный… Кто-то гнвался противъ кого-то очень сильно.

— Что тамъ такое? привсталъ невольно Гундуровъ.

— Левизоръ, стало быть, дйствуетъ; на счетъ порубки, стало быть, объяснилъ съ козелъ едосей. Кучеръ дернулъ вожжами, четверня прибавила шагу…

Послышались уже явственно слова:

— Не видишь, распротоканалья ты эдакая, не видишь? А вотъ я теб покажу! звенлъ, словно надтреснутая труба, разъяренный начальственный баритонъ.

— Батюшка, ваше благородіе… помилуйте!.. Кудажъ свернуть прикажете? раздался подначальный перепуганный фальцетъ, — кладь свалишь!..

— И вали, сто ершей теб въ глотку, вали, сиволапый чортъ! слышалось все ясне и звончй.

За ближнимъ уклономъ дороги открылось слдующее зрлище:

Посередь самаго прозда, межъ тсно сходившимися здсь съ обихъ сторонъ стнами лса, стояли другъ противъ друга тройка въ тарантас и застрявшая колесами въ глубокой коле извощичья телга. Высоко нагроможденные на нее деревянные жбаны, миски и кадушки неуклюже торчали и кренили на бокъ изъ подъ дырявой рогожи и плохо увязанныхъ кругомъ веревокъ. Хозяинъ безъ шапки — явно только что сброшенной съ его головы, — прижавшись къ своей клади, стоялъ съ приподнятыми къ лицу, растопыренными ладонями, въ огражденіе его отъ чаемаго немедленно удара подступавшей къ нему руки въ красномъ обшлаг… Рука принадлежала господину въ форменномъ сюртук и фуражк, необыкновенно быстрому и зоркому въ своихъ движеніяхъ, хотя животъ начинался у него отъ самаго горла и коротенькія ножки съ трудомъ, казалось, могли поддерживать грузъ насдавшаго на нихъ объемистаго туловища. Онъ, видимо, только что выскочилъ, для кратчайшей расправы, изъ своего экипажа, въ которомъ сидлъ спутникъ его, плотный молодой человкъ въ сромъ плащ и блой волосяной фуражк.

— Исправникъ! доложилъ оборачиваясь къ барину едосй.

— Я его знаю! проговорила спшно Софья Ивановна, которую всю коробило отъ этой сцены. — Господинъ Акулинъ, господинъ Акулинъ! крикнула она громко, между тмъ какъ экипажъ ихъ остановился за тарантасомъ исправника.

Рука въ обшлаг машинально спустилась съ высоты лица извощика. Господинъ Акулинъ обернулся. Обернулся и молодой человкъ сидвшій въ тарантас.

— А, Гундуровъ, здорово?

Гнвъ, о поэтъ, ты воспой Елпидифора Павлова сына! — крикнулъ онъ, закатываясь оглушительнымъ хихиканьемъ и кивая на исправника.

— Это кто? нахмурясь спросила племянника Софья Ивановна.

— Свищовъ, юристъ бывшій… Нахалъ! примолвилъ онъ сквозь зубы.

— Это видно…

Господинъ Акулинъ тмъ временемъ ковылялъ къ фаэтону на своихъ коротенькихъ ножкахъ.

— Ваше Превосходительства, Софья Ивановна…

Она не дала ему договорить.

— Драться, можетъ быть, и очень пріятно, отрзала она ему прямо, — только это нисколько длу не помогаетъ…

— Pardon, madame, нсколько обиженно и слегка сконфузясь отвчалъ онъ, — я образованный человкъ… mais ces canailles, эти сиволапыя бестіи…

Она прервала его еще разъ:

— Все это прекрасно, только вы видите что этотъ «сиволапый» заслъ въ колею, и пока онъ тамъ будетъ сидть, ни вашему, ни нашему экипажу прохать нтъ никакой возможности. Слдовательно прежде всего вытащить его телегу надо, а затмъ, можетъ быть, и бить его не окажется нужнымъ.

— едосей, пойдемъ, поможемъ! молвилъ Гундуровъ, выскакивая изъ фаэтона. Онъ едва сдерживался…

Исправникъ, надувъ губы, быстро отковылялъ къ своему тарантасу. Спутникъ его присоединился къ Гундурову и его слуг. Они вчетверомъ съ кучеромъ Акулина долго бились, пытаясь сдвинуть заднія колеса тяжело нагруженной телги, между тмъ какъ извощикъ, усердно уськая и подхлестывая подъ брюхо свою скользившую въ вязкой глин лошадь, то отчаянно тянулъ ее справа за узду, то, перебжавъ налво, наваливался всмъ тломъ на оглоблю… Кончилось тмъ что бдный конь, рванувшись въ бокъ послднимъ усиліемъ, вывезъ телгу, — и тутъ же свалился съ него на край дороги, споткнувшись о какой то корень. Миски и кадушки покатились подъ ноги исправниковой тройки.

— Ну, теперь продемъ; садитесь, Николай Игнатьевичъ, звалъ Акулинъ Свищова. — За уронъ получи! величественно крикнулъ онъ.

Смятая имъ въ комъ красненькая бумажка завертлась въ воздух и опустилась къ ногамъ растеряннаго извощика.

— Алкантара — Калатрава, грандъ Испанскій! расхохотался на весь лсъ Свищовъ, подсаживаясь къ Акулину въ тарантасъ, и подмигивая оттуда на него Гундурову. — Ты также въ Сицкое? тутъ же спросилъ онъ его.

Гундуровъ не безъ удивленія поднялъ глаза: онъ никогда не былъ на ты со Свищовымъ.

— Ну, такъ до свиданія? преспокойно кивнулъ ему тотъ, не дождавшись отвта.

Тройка покатила, гремя бубенцами наборной сбруи…

— Извольте и ваша милость прозжать! обернулся къ нашему герою извощикъ, успвшій тмъ временемъ съ помощью едосея отпустить дугу и поднять свою лошадь.

— А какъ-же съ кладью-то твоею быть, свалилась вдь она вся?

— Ничего батюшка, ваше сіятельство, спасибо вашей милости, самъ управлюсь. Живо справлю… на радостяхъ-то, примолвилъ онъ, улыбнувшись во весь ротъ.