Чтение онлайн

…Ну и, конечно, стая лебедей… (Вроде похоже на сказку Андерсена, но как бы по мотивам… Чтобы не сказать, что сюжет украден и переделан. Теперь пишут так: по мотивам.) Лебеди, да, братья той самой Доброй Девушки — принцессы. Конечно, если бы это была восточная сказка, то эта стая крылатых джигитов быстренько порвала бы всех колдунов, дураков и прочих монстров, кто покушался на честь их сестры. А так они, эти лебеди, просто летали и курлыкали. Поскольку, когда были еще принцами и ступили на шаткий путь тотальной борьбы со вселенским злом, ведьма превратила их в обычных северных лебедей. Лебедь, конечно, птица красивая, но в хозяйстве бесполезная. Ни зарплаты, ни гвоздь забить, ни мусор вынести.

Словом, мы тупим в монитор, два взрослых человека, одна уже земную жизнь прошла до половины, вторая — неглупая барышня осьмнадцати лет (вообще-то семнадцати, но «осьмнадцать» уж больно слово красивое). Короче, с напряжением смотрим. Обстановка нагнетается, просто мультик ужасов, причем чем дальше, тем ужаснее. И когда мы от страха уже хотим остановить поезд, наконец все разрешается: правда выплывает наружу, тайное становится явным, лебеди путем надевания им на шею крапивных сорочек превращаются обратно в принцев с коронами на головах, ну а принцессу практически в последний момент стаскивают с плахи буквально из-под занесенного опытным, но разнузданным палачом топора. Это вообще была та еще сцена. Он, значит, палач этот, — ийеееех, раззудись плечо! — стал вертеть топором, чтобы показать свой профессионализм, а тут принц как подбежал и — шмырг! — девушку за юбку как потянул. Топор — да-даах! — по пустой плахе. Ну а принцесса, представив все, что могло бы с ней сейчас случиться, перед тем как сознание потерять, как крикнет: «О, йоооо…»

— Представляю, что она чувствовала! — прокомментировала Лина.

— Думаю, что ни черта хорошего она не могла чувствовать, — стала я учить Лину жизни, параллельно не отрываясь от экрана. — Поверь моему опыту, — внушала я Лине, — по крайней мере, чувства благодарности или тем более любви к этому принцу-полудурку после пережитого предательства уж точно не должна была.

А там, аккурат к Жмеринке, все вообще смешалось: королевство вслед за принцем, попавшим под влияние злых сил, приковыляло в такой тупик, что все эти подданные его величества отбились от рук, всё вокруг пожгли и поразрушали. Кругом расцвело воровство и коррупция, дети перестали учиться и слушаться старших. Словом, хочешь не хочешь, а выбирайся из кризиса любой ценой и, что важно для истории, выясни сначала, кто виноват и что делать. Ну, наконец, где-то поближе к Котовску, нашли все-таки крайних — злую колдунью и ее прыщавую дочечку-гота с гормональными перепадами настроения и мерзким нравом барышни пубертатного периода. Справедливость — а что поделать, финал же фильма, — конечно, восторжествовала, но никто этих двух интриганок на плаху не потащил, а, милосердия ради, просто выгнали обеих из королевства к их единокровной чертовой бабушке. «Наверняка старушенция будет рада», — подумал великодушный принц и выгнал. И вслед им он (который свою невесту на плаху послал и велел ей голову отрубить — благородный чувак, че!), так вот он старшей вслед назидательно молвил: «Как вам не стыдно, госпожа колдунья!»

И все.

И вот они, эти две ведьмы, ковыляют как Наполеоново войско по сожженной совместно с населением территории (это у принца была правильная тактика. Не спорю). Значит, идут они, а дочечка спрашивает:

«Мам, а что такое «как вам не стыдно»?»

«А это заклинание такое…» — ответила колдунья-мать.

Мы с моей дочкой одновременно покатились со смеху, напугав соседей по купе (мы в наушниках смотрели кино, так что эффект был внезапный и оглушительный), утерли холодный пот притворного ужаса со лбов… эммм… с челов своих…

…И вот они идут перед нами, эти две уточки, два пингвинчика, переваливаются, толстенькие такие, обе в шляпках, в безразмерных ярких трикотажных халатиках. И та, что потолще, говорит:

— Мы сейчас придем… пых-пых… Я разденуся… пых-пых… И вы увидите… Пых-пых… Скажете мне… пых-пых…

— Фух… Да, скажу… Когда придем… Фух… — отвечает тоже толстенькая, но поменьше.

— Скажете мне… Пых-пых… Хорошо — не хорошо… Может, не хорошо… Может, не надо… Пых-пых… Не знаю…

— Конечно, будет хорошо… Фух…

— Ой, не знаю! Пых-пых… Я так долго колебалася. Пых-пых… Брать — не брать. Пыхпых… Там были другие расцветки… Были черные. Но с белым. Были темно-синие… Пых-пых… Были коричневые… Пых-пых…

— Ну что вы, зачем коричневое… Лето же… Коричневое, оно же притягивает все. Фухфух…

— Не знаю… Вот и я им говорю: что вы мне суете коричневое. Лето же… Выбирала-выбирала. Уходила домой, приходила… так наморочила им голову. Пых-пых… Посмо-трите. Скажете мне.

— Фух-фух… Посмотрю, да…

— Скажете мне: да — нет… Не знаю. Только правду… Пых-пых… А то я не знаю…

— Скажу… Скажу… Фух-фух…

Наконец мы все спускаемся к пляжу. Дамы впереди, тяжело по ступенькам. Мы полегче, тормозим. Я тоже хочу посмотреть «да — нет».

Дамы выбирают шезлонги, кладут сумки. Мадам Пых-пых колеблется, оглядывает немногочисленных людей на пляже, потом медленно выбирается из своего халата, не расстегивая молнии по всей длине. И оказывается в цельном купальнике — не знаю, не знаю, — в большом обтягивающем купальнике салатового и розового цветов.

И со сдержанной радостью и смущением: — Ну? Как?

Ее приятельница мадам Фух-фух несколько огорошена. Она ожидала, конечно, она предполагала, но не такое. Чтоб ярко-розовое и ярко-салатовое.

Мы почти рядом и тоже забыли себя контролировать, застыли потрясенные: какой симпатичный яркий праздничный дирижабль! В игривой шляпочке.

— Эммм… Ну что… Очень… Очень… Живенько, — не теряется мадам Фух-фух.

Обе потихоньку — пых-пых, фух-фух — идут к морю.

Море — шшшшшшшшххххх! — аплодирует.

Семь утра. Пружинистой походочкой, рассчитанной на зрителя, поигрывая плечами, на пляж пришел Он. Явился. Сурово, по-орлиному, огляделся: из красавиц пока только моя дочь Линочка. А он привык к зрительницам. К восхищенным или, по крайней мере, заинтересованным взглядам. Почти лысый, но по центру головы — нескошенная борозда. Его купальные плавки не смогли найти талию и разместились верхней резинкой где-то почти под грудью. Этакий красотун!

И вот он расстелил полотенце, кинул Линочке нарочито низким голосом: «Присмотрите за вещами, ага?» — и пошел к воде, тяжело впечатывая шаг в песок, медленно перенося плечи, правое-левое, правое-левое, экономно двигая кулаками.

Терминатор, ну чистый Терминатор.

Он направляется к морю, но глаз его, заползший почти на висок — как у курицы, — следит за реакцией единственной пока на пляже красавицы. Красавица демонстративно утыкается в книгу. Я же — не представляющая для Терминатора интереса красавицына мама — продолжаю наблюдать. И когда Он, картинно глядя вдаль, ме-е-едленно подходит к морю, вдруг неожиданно «набежавшая волна» бесцеремонно обдает его чуть ли не до макушки.

Терминатор как-то неуклюже, суетливо отпрыгивает на одной ноге и взвизгивает:

— Иии! Ой! Мамочки!!!

Но тут же приходит в себя, оглядывается, убеждается, что красавица не наблюдает, успокаивается, опускает руки в воду, обшлепывает себя по-стариковски ладошками — руки, плечи, поворачивается к морю спиной и точно так же, уверенно, твердо — играя плечами и животом, движется назад, всем своим видом демонстрируя усталость — мол, поплавал вволю. Рыбкой красиво падает на свое полотенце и замирает, исподволь наблюдая за реакцией Линочки.

Линка шепчет мне, еле сдерживая смех: