Чтение онлайн

Репетировала я дома. С водой сначала. С компотом. С зеркалом — чтоб видеть свое загадочное напряженное лицо. И вот встретились мы.

— Под фонарем?

— А где же еще… Короче, повел в ресторан. Свеча на столе. Вино в бокале… Я предварительно босоножки долой, под стул, пальцы ног размяла… И… А он глаза выпучил! Стал верещать, ты сдурела совсем, да? Ногу убери!.. И чего пальцами в мой бокал лезешь! Полоумная вообще, да?! Встал и домой пошел. Я сижу как дура. Еще и босая.

Освежила, называется. Дзэтали, блин… Ну? Всю ночь проплакала. А потом дай, думаю, выясню, кто она такая, эта гадалка, которая мне такие советы дает.

А она — старая дева! Слышь? Это она мне заклятье безбрачия снимала, сволочь. Ничего! Я завтра пойду и пятьсот гривен своих, которые ей заплатила, отожму.

Эльвира выбросила окурок и сплюнула вниз.

К соседке приехал сын из Германии. Я его сначала не узнала. Такой крепкий, уверенный. Мы плетемся к морю расхлябанно, а он обгоняет нас — бежит трусцой. На пляже не валяется, как мы, а играет в волейбол с другими такими же сыновьями. Плавает подолгу.

— Как Фима изменился! Какой стал красавец! — говорю его маме.

— Да, — отвечает она, — я тоже очень рада. Ты же не помнишь, каким он был в детстве: доходяга, ябеда и трус. Его же везде лупили. Даже девочки. Даже в музыкальной школе. Соученики. Скрипачи, между прочим…

Мы едем по дачному поселку с Юлей.

— И что будет? И за кого мы будем голосовать? И кто будет нашим президентом?

Юля пожимает плечами и спокойно отвечает:

— А мне уже все равно, кто будет нашим президентом. — Она кивает на лужайку: — Вот хоть этот гусь.

И мы обе придирчиво разглядываем претендента, примериваем его на роль главы страны. А тот, как будто чувствуя, что говорят о нем, важно вытягивает шею, вскакивает на плоский камень, как на трибуну, и оттуда оглушительно властно га-гакает. Гуси выстраиваются и покорно следуют за вожаком.

Ленивый разговор, летним вечером во дворе, на лавочке…

— Не по-няла, они, эти новенькие с пятого этажа, опять с коляской?

— Так да, у них же родился третий ребенок.

— Ты подумай! Значит, у них все серьезно?

Представьте: вот — дом, так? А перпендикулярно этому длинному дому — дорога. Нет, стоп.

Сначала.

Вот — дорога, так? И эта дорога как будто бежит от моря к дому. И в этот дом упирается. Нет, моря не видно. Море далеко. Дорога длинная, очень длинная. Но, если смотреть в окно с третьего этажа, видно эту дорогу, убегающую далеко-далеко, ничто ее не загораживает, и наверняка, если бы я не была такой близорукой, я бы увидела море, там, далеко. Потому что эта дорога так придумана, чтобы связывать дом и море.

Вставала я, когда еще было свежо и серо, варила кофе и усаживалась на широкий подоконник. За окном просыпалась дорога, и как по сигналу начиналось особенное шоу.

Сначала показывали что-то серое, угрюмое, пасмурное и в тумане. Но через мгновение там, в конце моей Дороги, из-за горизонта вдруг появлялся оранжевый теплый свет, затем — острые лучи…

Для кого-то оно подобно апельсину. Для кого-то творожной ватрушке. Для кого-то половинке консервированного персика…

А я видела: первые его лучи похожи на два уха и тонкие вибриссы. И уже следом вдруг упруго всплывал не персик, не апельсин, не ватрушка. Из-за горизонта появлялась гигантская, радостная, хитрая, сытая морда рыжего кота. Я спрыгивала с подоконника, бежала на балкон и, подпрыгивая, махала ему обеими руками:

— Коооооот!!! Вот и тыыыы!!!

Он в ответ тихонько мурлыкал и жмурил глаза.

И так было почти каждое утро. Иногда вдруг вместо усатой его лихой башки над горизонтом появлялась его выгнутая рыжая спинка или толстый мягкий бок. А то вдруг кто-то густо разливал по небу сливки, и Кот, кидаясь их слизывать с неба, являл мне только кончик своей божественной лапы или еще одной лапы.

Давно мы с моей старшей сестрой Линой (на самом деле она — младшая сестра моего папы, то есть моя тетя, но я привыкла считать ее моей сестрой) пошли на толчок покупать мне что-то, чтобы меня порадовать. Я никогда раньше не была на толчке, потому что меня не брали. А сейчас Линка меня взяла с собой. Я очень хотела посмотреть, что же это такое. И у меня сохранилось ярчайшее воспоминание, которое совсем не соответствует тому, что сейчас представляет из себя рынок.

Словом, мы пришли. И там была куча людей. Именно куча. То есть как будто огромную толпу обвязали веревкой как букет, и за пределы этой вот веревки нельзя было выходить, и можно было передвигаться только в пределах этого букета. Кто-то передвигался осторожно, боком, кто-то по-хамски, расталкивая всех локтями. И вольно, свободно, пританцовывая, там ходили только ужасные, яркие, коварные и смелые цыганки. Они приговаривали: «Жевачка-жевачка-жевачка-жевачка». Линка спросила одну, которая держала в смуглой, обвешанной бренчащими цацками лапе пачку жвачки в виде сигареток.

— Сколько? — спросила Лина.

— Столько-то, — ответила цыганка.

— Много, — сказала Лина, — давай столько-то.

— Щас, — сказала цыганка, — ага.

— Тогда иди, — сказала ей Линка.

Цыганка осклабилась ужасными железными желтыми зубами и обозвала нас грязными бранными словами — и Линку, и меня.

Мы не купили ничего на этом толчке. Линка подхватила меня за руку, и мы выпали из того огражденного веревкой букета. Но у меня дух захватывало от полноты жизни, я с восторгом еще и еще перебирала в памяти детали костюма той цыганки, ее отвратительные цапучие с черными когтями руки, ее коричневое лицо с глубокими морщинами и каркающий громкий голос.

Линка тогда, уводя меня за руку, сокрушалась:

— Как ужасно!

А я думала: «Как прекрасно! Как интересно! Как ярко!»

В Одессе у меня села батарейка в телефоне. Я одна в квартире, сестра уехала в санаторий, соседи, у которых можно взять подзарядку (я свою забыла), пошли на пляж. Рано утром я вышла искать, где подзарядить телефон. Вышла вроде предусмотрительно — пока не жарко. Но опрометчиво — уже было жарко, ужасно жарко, и при этом все магазины с телефонами и телефонными гаджетами и дивайсами, магазины, которые раньше прямо кидались под ноги, так вот они или вообще исчезли, или были наглухо закрыты.

Я шла по солнечной стороне улицы и просто кипела и снаружи, и внутри. Я представляла, как мама звонит, а мой телефон отключен, и мама — у нее воображение — видит, что меня обокрали в лучшем случае, а в худшем еще и дали по башке, не дай бог. Я представляла, как мой муж звонит, а телефон отключен, и муж уже представляет, как я в дорогом отеле, в президентском номере, пьяная, в кружевных чулочках, с президентом… какого-нибудь банка… Или вот, например, мне звонит дочь моя или сын, короче, мне звонят дети. А мой телефон отключен. И они сразу обижаются, сразу. Потому что у меня телефон должен быть включен и я должна по «мам, привет» догадаться, что ребенок хочет, потому что ну как, мам, ну я же намекал(а) один раз, ты же догадалась, ну привези мне это, ну мам. А тут телефон — бац! Ребенок расстроен. Или совсем плохо — мне звонит мой редактор, что-то уточнить, а мой телефон… ну да… И он думает, ах так, думает, значит. Мы не поставим этот материал в номер!