Чтение онлайн

Дальше директор снова вернулся к туалетной теме.

– Если здоровье вам позволяет или дом рядом, то вы не почтили бы своим присутствием наш школьный сортир. Сходите, пожалуйста, туда на экскурсию. Рекомендую в декабре. С ветерком под минус двадцать. Утром, пока темно. И подумайте – стоит ли избавление от всего этого всех детей и учителей школы за «тройку» в журнале для одного оболтуса.

Директор меня не убедил. Вор должен сидеть в тюрьме, а двоечник – получать «двойку»! В этом заключается важный воспитательный момент и сермяжная правда. Никто и ничто не может заставить меня поступить иначе. Поставить Тюленёву «тройку» – значит предать свои педагогические убеждения.

В воскресенье мы с Люсей решили прогуляться по увядшему осеннему лесу. Баба Таня к таким праздным прогулкам, естественно, относилась отрицательно.

– Чо там делать? Грибов нет, ягод тоже. Чего впустую по лесу бродить? Далеко только не ходите, тут за огородом погуляйте, а то начнете блудить, уйдете в Паклинские леса, ищи вас там до заговенья.

Строго следуя наказу, мы вышли за огород и стали дрейфовать вдоль опушки. Скоро мы наткнулись на тропинку, уходящую вверх на самый высокий господствующий над деревней взгорок.

Тропинка была более чем странной. Посередине она была слегка взрыта, как будто по ней недавно пробежало небольшое стадо баранов. Слева и справа от этой полосы тянулись еще две узкие полоски, состоящие из множества неглубоких отверстий, как будто кто-то с маниакальным упорством долго тыкал в землю шпагой. Будь я уфологом, то обязательно бы написал статью об инопланетянах, гуляющих по ночам на паучьих ножках.

Пройдя половину подъема вдоль этой тропинки, мы устали и сели отдохнуть. Мой талант следопыта и фантазия уфолога не успели проявиться во всей своей красе, так как стала известна причина загадочного следа. Вверх по горе бежал Тюленёв-спортсмен. Он ритмично пыхтел, как хорошо отлаженный паровоз. В руках его мелькали лыжные палки, поэтому издалека было похоже, что он вбегает в гору на лыжах. Когда же лыжник приблизился, стало понятно, что лыжи он надеть забыл. Увидев нас, он уменьшил скорость, а потом перешел на шаг.

– Здравствуйте! – сказал Тюленёв, вытирая пот тыльной стороной тряпичной перчатки.

– Привет, – ответил я, – это у тебя тренировка?

– Да.

– И сколько ты пробегаешь?

– Еще четыре круга осталось. Каждый – по три кэмэ.

– Ничего себе! И сколько всего?

– В первую тренировку – пятнадцать.

– А что, еще и вторая есть? – искренне удивился я.

– Только в воскресенье. Скоро сезон, надо объемы мотать.

– Тяжело? – сочувственно спросил я, так как не представлял, как можно ребенку столько бегать, да еще в гору.

– Не очень. Только вот мозоли достают. Зимой на лыжах почему-то мозолей никогда не бывает, а летом, когда на роллерах или имитацию бегаешь, все руки истерешь!

Тюленёв снял свои дешевые, купленные в хозмаге перчатки с синими пупырышками, и я с ужасом увидел, что все его руки в пластырях, а на правой руке из-под пластыря бежит кровь…

Тюленёву за первую четверть я поставил «трояк». И за вторую четверть, и за год. А педагогическим убеждениям я не изменял, просто сами эти убеждения как-то вдруг изменились.

А кто недоволен, пусть возьмет палки и побегает вместе с Тюленёвым.

Наступили настоящие зимние холода. Распотрошенная тракторами дорога замерзла и стала походить на карликовую копию гималайского хребта. Его пересечение требовало значительной координации движений и равновесия.

Для свиней наступила Варфоломеевская ночь, по всей деревне стоял поросячий визг, противно пахло паленым. Снег укрыл многочисленные помойки, создаваемые жителями на задах своих огородов. Наверное, природа устает от свинства россиян и поэтому надолго задергивает загаженную землю постоянно обновляемым покрывалом, чтобы солнце отдохнуло от вида везде разбросанных банок, пакетов и прочей бытовой дряни.

После пытки выставления итоговых оценок за четверть наконец-то наступили долгожданные каникулы. Слов нет – это кайф! Приятно пройтись по тихим школьным этажам, где никто тебя не пытается сбить с ног, не орет в ухо. И идешь ты не на боевой вылет к седьмому «Б» классу, а в учительскую обстоятельно точить лясы и перемывать кости отсутствующим в данный момент коллегам. А вместо проверки тетрадей и подготовки к урокам очень приятно до одурения гонять с охламонами мяч на стадионе или играть в волейбол в спортзале.

В естественной среде обитания охламоны ведут себя не так, как на уроке, а как нормальные, понимающие русскую речь люди. Поэтому с удивлением обнаруживаешь в них не только недостатки, но, как ни странно, достоинства. Например, Черепанов на футбольном поле просто бог. Он настолько хорошо играет в футбол, что я начал более снисходительно смотреть на его маленькие человеческие слабости, такие как незнание физики и воровство сигарет в сельмаге.

Однако наступившее внеземное блаженство оказалось слегка испорчено думами о будущем. Одна из таких мыслей приобрела назойливый характер умственного зуда. Это дума об Оценке. Хотелось избежать мучений с ее выставлением в конце четверти, чтобы не было конфликтов с учениками, администрацией и, самое главное, с самим собой.

Зуд завершился созданием гениальной, как мне тогда казалось, десятибалльной системы оценивания. Ее использование по замыслу педагога-новатора должно позволить официально отделить «тройку с плюсом» от «тройки с минусом», а «четверку с плюсом» сблизить с «пятеркой с минусом». Вместо уточнения скудных деревенских новостей в учительской я засел в кабинете.

В результате был рожден и торжественно прибит к стене плакат общей площадью 0,6 м2. В начертанных на нем скрижалях отныне и навеки четко определяются критерии оценки. Издалека они очень похожи на десять заповедей. Вблизи же можно прочитать следующее:

Критерии оценки по физике:

10 – превосходно;

9 – отлично, лучше некуда;

8 – отлично, но можно и лучше;

7– хорошо, почти отлично;

6 – хорошо;

5 – так себе;

4 – удовлетворительно, на грани фола;

3 – плохо, но бывает и хуже;

2 – хуже некуда;

1 – ни бе, ни ме, ни кукареку.

Однажды по возвращении из школы на крыльце своего дома я обнаружил трезвого, а потому до крайности грустного Чекушкина. Увидев меня, он встал и изобразил некое подобие полупоклона, выражая высочайшую степень почтения и уважения.

– Не проси, не дам! – вместо приветствия сразу выпалил я.

Но Чекушкин, будучи в потребности опохмелиться, был лучшим переговорщиком всех времен и народов.

– Пойми! – он приложил руки к груди. – Человек, если он человек, должен помогать другому человеку в беде. Всегда! Таков закон жизни! И неважно, отчего у него эта беда, от стихийного бедствия или от собственной душевной слабости.

Далее мне было указано на фатальное стечение двух обстоятельств: на стихийное бедствие в виде Чекушкиной жены, нашедшей опохмельную заначку, и некоторую душевную слабость самого Чекушки, выражавшуюся в очередном усиленном стремлении к спиртному.