Чтение онлайн

Вскоре Эльвира поняла, что снова забеременела, и решила, что если Господь подарит ей вторую дочь, то она назовёт её Любовь.

Когда Верочке исполнился год и три месяца, Эльвира родила вторую девочку и дала ей имя Любовь. И тут же решила, что если Господь подарит ей третью дочку, то она непременно будет Надеждой.

Все эти три чувства – вера, надежда и любовь – постоянно жили в ней, она хотела увидеть их и в своих детях, в своих дочерях. Они обязательно должны получить эти волшебные имена – Вера, Надежда, Любовь! Ведь эти имена, которые знает весь христианский мир, стали синонимами беззаветной веры в Христа, любви к Нему и не гаснущей надежды…

Сначала почти пунктирные, подобные коротким кадрам кинохроники, воспоминания раннего детства. Воспоминания любопытной девчонки, познающей мир вокруг себя и отношения людей в этом мире. Её первые страхи и радости, первое наивное удивление и первое чувство стыда, робкое ощущение дружбы и по-детски яростное неприятие предательства…

Первое воспоминание из детства. Какое оно? Я, как пришелец из другого мира, стою и не понимаю, почему мои старшие братья толкают друг друга, не понимаю, почему они бегают и кричат; я не понимаю, почему они не слушают папу и маму, не понимаю, почему им нравится, когда в доме бесконечный шум и гам. Я чётко и точно знаю, что надо вести себя спокойно, что не надо бегать, не надо кричать, не надо никого толкать, что надо во всём слушать родителей, что их нельзя расстраивать. Но вокруг вижу совсем другое – мальчишки не слушаются, мама их ругает, а папа за ними гоняется. Они залезают под кровать, убегая от него, потом папа пытается их наказать, шлёпнуть по заднему месту, но не может дотянуться – они хватаются руками и ногами за металлическую сетку и поднимают свои попки вверх.

Я стою и не понимаю, зачем всё это. Зачем убегать и прятаться под кроватью, зачем обижать папу и маму, а потом самим страдать от того, что всем, в том числе им самим, становится плохо? Одновременно я осознаю, что у меня нет права подойти к братьям и спросить у них это, нет права вообще что-то спрашивать. Мне следует просто тихо стоять и смотреть.

Когда в 1966-м родилась сестрёнка Любовь, я поняла, что я теперь – мамины «вторые руки», что должна ей во всём помогать, что должна быть с ней рядом и не отходить от неё ни на шаг. Я ходила за ней хвостиком – куда она, туда и я.

Иногда, стоя у неё за спиной, я слышала, как она, не видя меня, зовёт:

– Верочка, доченька, где ты?

А я (малютка совсем) стою и не понимаю, почему она меня зовёт, ведь я тут, рядом.

Когда Любовь начала ходить, то меня удивляло, почему она идёт туда, где нет мамы, почему она делает то, что маме не нравится, зачем она делает плохо самой себе, а маме делает больно. Однажды, когда мама на короткое время ушла, а нам с сестрой наказала оставаться в комнате, я встала у стеночки и стала ждать маминого возвращения. И вдруг увидела, что сестра сначала подо- шла к окну, потом к табуретке, которая была недалеко, потом, посмотрев вверх на окно, стала толкать табуретку к окну. Я стояла, смотрела и не понимала, зачем она делает то, что маме не понравится. И в то же время причину всего я, несмотря на возраст, осознавала. Я понимала, что у сестрёнки возникло желание посмотреть в окно, а окно высоко и нужна табуретка, чтобы добраться до него, чтобы увидеть, что там за окном. Но я не понимала: «Зачем нужно смотреть в окно? Зачем надо делать это без маминого разрешения?» А Любовь сначала толкала табуретку к окну, потом пыталась влезть на неё, после нескольких попыток у неё это получилось. Она стала выглядывать в окно, но ей мешали повешенные мамой короткие (длиной до подоконника) занавески, и поэтому она стала залезать выше, пытаясь ногами встать на подоконник, а руками ухватиться за нити, на которых занавески висели. А я понимала, что она может упасть и тогда ей будет очень больно.

Я видела, как она взялась руками за эти нити, видела, как она, стоя на подоконнике и держась за нити, раскачивается и одновременно смотрит в окно. Я видела, что это ей очень нравится. Я переживала, что когда мама войдёт и увидит это, то страшно испугается и расстроится.

А сестра, раскачиваясь, порвала нити, с грохотом упала на пол и громко заплакала. В этот момент вбежала мама, в глазах у неё я увидела страх, она подбежала к лежащей на полу сестре и схватила её на руки.

Сначала мама стала её жалеть и успокаивать, а потом строго спрашивать:

– Зачем ты туда полезла? Почему ты лезешь, куда не следует? Теперь тебе больно?

Она задавала те же вопросы, что были в голове у меня, вопросы, на которые у меня не было ответов. Мне не было тогда и трёх лет, но в памяти эти мысли и эти вопросы остались на всю жизнь. Я боялась отходить от мамы, ходила за ней по пятам, но видела, что сестра живёт своей жизнью – она идёт туда, куда сама хочет идти.

Однажды мама оставила швейную машинку на столе, забыв надеть на неё деревянный чехол. Как только мама вышла на кухню, сказав нам, что сейчас вернётся, сестра очень заинтересованно посмотрела на машинку, потом подошла к ней и залезла на табурет, чтобы дотянуться до неё.

Я с ужасом наблюдала, понимала, как это опасно, и опять переживала: «Зачем она это делает? Почему туда полезла! Опять мама будет её ругать!» Мне казалось, что у меня нет права запрещать ей это делать, останавливать её или оттаскивать её оттуда, поэтому я просто стояла и смотрела. Она уже начала крутить швейное колесо рукой, я видела, как острая игла забегала туда-сюда, я понимала, что ей опять попадёт от мамы.

Тут сестра повернулась ко мне и крикнула:

– Иди сюда!

А когда я подошла, она снова посмотрела на меня и произнесла:

– Сунь пальчик – выскочит зайчик!

Я не поверила, что там может быть какой-то зайчик, но раз сестра просит, то попробую – суну пальчик, раз она так просит, значит, мне надо это сделать. И я сунула!

В этот момент Любовь опять закрутила колесо, и иголка пошла прошивать мой палец! Было ужасно больно, я не могла выдернуть его и вскрикнула от боли. В этот момент в комнату вбежала мама и увидела весь этот ужас. Я (и это удивительно) знала, что не должна плакать, как обычно плачет сестра, я понимала, что слезами могу испугать маму. И я не плакала! В тот день я впервые узнала и поняла, что такое обман.

Я изучала этот мир, наблюдая за поступками окружающих меня людей, я видела и слышала всё, воспринимая это или как что-то новое для меня, как что-то непонятное или неприемлемое для меня.

Я очень хорошо помню, когда впервые в жизни узнала и испытала, что такое стыд и страх. Помню, что в тот момент я не хотела быть там, где была, но уйти оттуда не могла. И ещё (самое главное) я знала, что так поступать нельзя, знала, что если расскажу об этом, то мама сильно накажет того, кто был рядом со мной.

У нас была многодетная семья, а дом небольшой, и поэтому детей иногда укладывали спать вместе. Так было и в тот день. Мама сказала, чтобы мы легли отдохнуть, и я оказалась рядом с братом, он лёг справа от меня. Я видела, что он не хотел спать, а потом я почувствовала его руку в моих трусиках, я испытала тогда первое горячее чувство стыда и чувство страха, понимая, что так не должно быть. Я тихо прошептала ему, что всё расскажу маме, и он, то ли испугавшись, то ли осознав в тот момент, что так поступать нельзя, убрал свою руку. Я знала, что если расскажу об этом, брату сильно попадёт, и я решила промолчать.

Помню, как заметила (это было в 1969-м), что у мамы живот стал большим, как мячик, думала тогда, что же такое большое и круглое она съела, и как это могло попасть в её живот, если у неё маленький рот, а значит, проглотить это невозможно.

Потом мама куда-то пропала, я очень её ждала, мне её очень не хватало, я осталась без защиты, мне было очень одиноко, грустно и страшно. Но вскоре мама вернулась! Вернулась с маленьким мальчиком, это был мой братик. Мама ждала девочку, которой хотела дать имя Надежда, но родила сына (16 марта 1969 года) и дала ему имя Пётр. Она сказала, что так звали ученика Иисуса Христа, и поэтому надеется, что и сын будет таким же стойким и преданным Богу.