Чтение онлайн

Они посмотрели на меня с удивлением, но потом сказали:

– Да, конечно, молись, если ты этого хочешь.

Я закрыла глаза и стала просить своего друга Иисуса быть со мной рядом, а они стояли и ждали, пока я помолюсь. Потом они спросили, можно ли начинать, я улыбнулась и кивнула головой. Когда мне на лицо надели маску, я почувствовала резкий сладковатый и неприятный эфирный запах, я понимала, что мне надо лежать спокойно и не шевелиться. Мне хотелось сорвать с лица эту противную маску, но я знала, что этого делать нельзя, знала, что со мной рядом стоит мой друг Иисус, который хочет, чтобы эта маска была на моём лице. Мне сказали дышать спокойно и считать до десяти, я стала считать, потом услышала, как их разговор стал невнятным, и не успела я досчитать до пяти, как провалилась в забытьё. Проснулась я уже в своей палате, рядом со мной была моя любимая мамочка.

Такие процедуры теперь стали регулярными, через день меня везли и сажали в ванну, потом везли под лампы, потом приходила врач с маской, потом я молилась, потом мне на лицо надевали маску с наркозом, потом я засыпала.

После первой моей перевязки и моей молитвы меня стали называть «ангелок», и когда я лежала на столе под лампами в операционной на очередной перевязке, все стояли и ждали, когда я помолюсь, а иногда говорили:

– Ну что, ангелок? Давай помолись сначала, а потом уж мы начнём!

Помню, как однажды на перевязку захотел пойти мой папочка, мама тогда спросила у него:

– Володя, ты уверен, что хочешь там быть с нами? Папа уверенно ответил:

– Да, конечно, я пойду с доченькой, поддержу её там. Ты ведь каждый раз ходишь с ней туда, вот пришла и моя очередь.

Я была рада, что папа пойдёт со мной. Когда меня посадили в ванну, папа стоял рядом и ободрял меня:

– Ты, доченька, смелая у меня, всё выдержишь, умница моя! Скоро всё заживёт у тебя, моя родная.

Я кивала ему головой в ответ и улыбалась.

Когда отваливались бинты с моей руки и становились видны не зажившие раны, меня это не пугало, так как я это уже много раз видела, но папа, увидев эти раны впервые, побледнел, упал на пол рядом с ванной и потерял сознание (так сказала мне потом мама). Я сразу не поняла, что случилось – он только что стоял и разговаривал со мной, потом у него в глазах появился страх, вдруг его не стало, и я услышала глухой удар чего-то об пол.

Подбежали медсестры, громко закричали:

– Дайте скорее нашатырь! Потом папу подняли и сказали:

– Уводите его отсюда! И больше никогда сюда не впускайте! Это зрелище не для его нервной системы.

Больше папа со мной туда не ходил, оставался ждать моего возвращения в палате. Оказалось, что папа боялся уколов, боялся вида крови (сразу падал в обморок) и ещё совсем не переносил антибиотиков, у него на них была страшная аллергия (я позже узнала, что эта очень опасная реакция организма называется «отёк Квинке»). Я была довольно слабым и болезненным ребёнком, перенесла свинку, которая дала осложнение на уши, после этого многие годы уши часто болели, и я даже в школу ходила в платке с компрессами. Этот ужасный ожог ещё больше подорвал мой и без того ослабленный иммунитет, кроме этого у меня был пониженный гемоглобин и пониженное давление, как у мамы. Поэтому врачи сказали маме, что мне необходимо давать красную и чёрную икру, а также гранатовый сок, который поднимает гемоглобин.

Намечалась большая и сложная операция на правой руке – пересадка кожи, но с таким слабым здоровьем, какое было у меня в тот момент, об операции не могло быть и речи. Наша семья была малоимущей, работал только папа, мама была домохозяйкой, поэтому покупать икру средств не было, да и на полках магазинов в 1973– 1974 годах этих продуктов не было. Наверно, у перекупщиков (из-под полы) купить икру было можно, но цены на эту икру были для моих родителей неподъёмными. Мама с папой обратились к своим братьям и сёстрам во Христе за помощью. И помощь от них пришла, пришла через мамину подругу Азарову Анну: она смогла достать для меня всё необходимое, кроме того, она до- стала чёрного цвета лекарство под названием мумиё. По словам моей мамы, Анна была шеф-поваром в каком-то большом элитном ресторане, она смогла объяснить своему начальству, для чего и для кого необходимы дефицитные продукты.

Мои родители просили всех братьев и сестёр христиан за меня молиться. Мама говорила, что за меня молятся и держат пост все верующие, и даже те, что живут в других городах, что молятся во всех незарегистрированные церквях Евангельских христиан-баптистов, – всюду, куда обратились с просьбой молиться за меня.

Мама была со мной в больнице постоянно, а папа жил дома с моими братьями и сестрой, но так как он получил ожоги рук 1–2-й степени, когда спасал меня, то на тот момент по хозяйству он не мог ничего делать, моя младшая сестра даже какое-то время кормила его из ложки, поэтому из армии был вызван мой старший брат Геннадий. Помню, когда он приехал ко мне в больницу, я была очень рада, я любила своего брата Гену.

Мама стала меня кормить большими ложками красной и чёрной икры, давала гранат, поила меня гранатовым соком, давала и мумиё, которое было совсем не вкусным. Гемоглобин удалось поднять очень быстро! Врачи стали готовить меня к операции, пугал их только огромный размер площади для пересадки. Чтобы спасти руку, необходимо было наложить на рану здоровую кожу. Мама предлагала врачам взять кожу у неё, папа предлагал отдать свою, но врачи объяснили, что их кожа не приживётся, нужна моя собственная кожа. Решено было взять кожу с моих ног, ягодиц и спины. Организм мой всё ещё был слабым, и мог не выдержать такой большой и сложной операции, которая могла длиться несколько часов. Была угроза, что я не выдержу той дозы общего наркоза, которая необходима для проведения этой операции, поскольку наркоз уже многократно использовался на перевязках. Врачи сказали родителям всю правду, в том числе и об угрозе того, что из-за большой дозы наркоза я просто могу не проснуться после такой сложной и объёмной операции. Мама плакала и молилась, страх потери ребёнка не оставлял её ни на минуту. В итоге – недосыпание, недоедание, сильный стресс сделали своё чёрное дело – через два месяцев после случившейся со мной трагедии у неё зашатались все зубы, а впоследствии выпали.

Я родителей не понимала. Почему они так за меня бояться? Почему так переживают? Я же не одна! Со мной мой друг Иисус, и поэтому со мной всё будет хорошо! Единственно, что меня тревожило, это то, что у меня постоянно болела рука, и это была боль не от ожога, эта была другая, постоянная и пронзающая боль. Днём я старалась её терпеть и не показывать маме, что у меня такая сильная боль, я молилась, просила сил перетерпеть, и Иисус давал мне эти силы. Но ночью, когда засыпала и не могла контролировать себя, я стонала. Мама слышала мой стон, меня не будила, чтобы не потревожить, сама спать не могла, а утром, когда я просыпалась, всегда спрашивала, где у меня болит. Я говорила, что немного болит рука, но скоро всё пройдёт. Этот ночной стон маму очень тревожил, она говорила об этом врачам, врачи понимали, какая ужасная боль может быть при ожоге степени 3Б, успокаивали маму, говорили, что после операции будет с каждым днём легче.

Врачи сказали родителям всю правду. Мама и папа не могли допустить даже мысли о том, что могут меня потерять, поэтому приняли обоюдное решение дать согласие на ампутацию моей правой руки. Они считали, что девочка может жить без одной руки, но она обязательно должна жить! Если операция по ампутации не так опасна, как пересадка кожи, то пусть лучше девочка лишится правой руки, чем жизни. Папа и мама дали врачам письменное согласие. Ради моего спасения им пришлось выбирать – увечье или жизнь…

Я помню, как ко мне пришёл и встал возле моей головы справа мой любимый врач, которого я считала своим другом и другом Иисуса.

Он наклонился ко мне, и, улыбаясь, тихо спросил:

– Ну, что Верочка, как дела?

Я улыбнулась в ответ, сказала, что всё хорошо. Мне показалось, что лицо его изменилось, он перестал улыбаться, я почувствовала, что его тревожит какая-то мысль. Он посмотрел мне прямо в глаза (в его глазах я увидела боль и тоску) и тихим, нежным голосом спросил: