Чтение онлайн

Ричард, никогда не забывавший о своем ранге и достоинстве, считал, что сестру унизил этот мезальянс, и оскорбление запятнало честь всей семьи. Испытывая отвращение к трусости Генриха, не рискнувшего посоветоваться ни с советниками, ни с ним самим, прежде чем разрешать этот брак, он снова переметнулся к родичам жены, семейству Маршал, за поддержкой. А уж Маршалы были просто счастливы стать на сторону графа Корнуэлла. Ричард и Гилберт Маршал, третий сын (остальные два уже умерли), призвали ряд других высокородных графов и баронов опротестовать неугодный им брак. Те, в свою очередь, собрали каждый своих рыцарей, и на этот раз Генриху из опасения перед иноземным вторжением пришлось предупредить верных короне людей, которые надзирали над портами, что Ричарду доверять нельзя. «Не подчиняйтесь никаким приказам моего брата, который восстал против меня из-за того, что я выдал нашу сестру за Симона де Монфора», — писал он в начале февраля 1238 года.

Мятеж назревал. Гильом Савойский и присланный папой легат пытались вмешаться, но их попытки не удались. Генрих был уже готов сдаться и признать требование, чтобы в будущем все вопросы государственной важности передавались совету оппозиционных баронов, которые, по сути, собирались править королевством вместо него, когда вдруг Ричард Корнуэлл вернулся в лоно монархии. Возможно, это объясняется выплатой 6000 марок, отправленных Генрихом на имя Ричарда в Париж. В течение недели Ричард помирился с Генрихом, а еще через месяц — и с Симоном де Монфором. Граф Корнуэлл больше не занимал позиции лидера, решимость других баронов поколебалась, мятеж кончился ничем, и все разъехались по домам.

Гильом Савойский счел момент подходящим, чтобы покинуть Англию. Кризис миновал, и можно было не ожидать новой вспышки враждебности. Ричард Корнуэлльский принял крест и погрузился в бесчисленные мелкие дела, необходимые для успеха крестового похода. Симон де Монфор после того, как «извлек огромную сумму денег из всех источников, какие нашел», поспешно отбыл в Рим, чтобы лично просить папу об освобождении его жены, уже беременной, от старого обета целомудрия. В качестве предлога для отъезда Гильом использовал призыв о помощи от императора, который тогда был сильно озабочен расширением своих владений в Северной Италии. Епископ отбыл в апреле 1238 года, взяв с собой эскорт английских солдат, красиво экипированных за счет казны Генриха. А Генрих так расстроился из-за разлуки с дядей жены, что почти сразу попытался заманить его обратно, пожаловав ему должность епископа Винчестерского, когда старый епископ умер в июне. Это вызвало горячие споры, так как Винчестер был особенно богатой и важной епархией, и монахи, отвечавшие за выдвижение и избрание епископа, возражали против назначения иностранца. Конец спорам положила безвременная смерть Гильома в ноябре 1239 года, по слухам — от яда. Кажется, незадолго до того он покинул службу императору в пользу папы, и император, видимо, не одобрил этот поступок.

Гильом все-таки прожил в Англии достаточно долго, чтобы внушить племяннице понимание азов политики и пробудить в ней желание влиять на события за пределами королевства, которое стало для нее родным. По сути, Элеонора стала честолюбива и за себя, и за супруга. Она уже разобралась в недостатках Генриха, но чувствовала, что ее сильные стороны смогут их компенсировать. Пускай он нерешителен — она не такова. Пускай ему недостает проницательности, зато она видит хорошо. Она уже усвоила, что оппонентов можно усмирить, пользуясь общими интересами, а буде таковых не найдется, просто подкупить, хотя из этих двух методов она предпочитала мягкое увещевание. Подкуп обходился дорого, а Элеонора любила деньги. Она уже увидела путь к власти, но все еще считалась в Англии чужестранкой; политика дяди, хотя и успешная, подпортила ей начало царствования подозрениями. Она продвигалась вперед медленно, накапливая силы.

Затем, 16 июня 1239 года, в возрасте пятнадцати лет, Элеонора родила сына.

В Англии разразилось безудержное ликование. Королевство не могло потребовать от королевы большего, чем произвести на свет первенца — здорового сына. «По этому случаю все знатные люди королевства принесли свои поздравления, и особенно граждане Лондона, поскольку дитя родилось в Лондоне , —писал Матвей Парижский. — И они собирались целыми толпами, и плясали под звуки барабанов и тамбуринов, и ночью освещали улицы большими фонарями».Позиции Элеоноры немедленно укрепились. Она больше не была женщиной из чужих земель, обвенчанной с королем; она стала матерью наследника трона Англии.

Генрих был вне себя от счастья. Он ничего не жалел для Элеоноры или ребенка, которого назвали Эдуардом. Он тщательно осматривал все подарки, приносимые младенцу, и если подарок, по его мнению, не годился для королевского отпрыска, он требовал его заменить, дав повод одному остроумцу заметить: «Господь дал нам это дитя, а король нам его продает!»

Трения между баронами и сюзереном относительно королевы и ее родственников утихли. В июле Эдуарда окрестил в Вестминстере архиепископ Кентерберийский. На обряде присутствовали оба его дяди, Ричард Корнуэлльский и Симон де Монфор. Королевская семья теперь выступала сплоченным фронтом.

Затем в Лондон приехал Томас Савойский, новоиспеченный граф Фландрский — навестить родную племянницу и восхититься внучатым племянником. Он намеревался погостить до дня церковного очищения Элеоноры, назначенного на 9 августа; это было важное торжество, своего рода праздник материнства. Генрих пришел в восторг, увидев еще одного родича Элеоноры. Хотя прежде он никогда с Томасом не встречался, но много слышал о нем от Элеоноры и Гильома. В знак уважения к гостю он велел вычистить Лондон и вывезти отбросы; горожанам было велено принарядиться ко дню прибытия Томаса.

Новый дядюшка Генриха не разочаровал. Томас, как и Гильом, умел производить впечатление, и в своем новом высоком положении — ведь граф Фландрский был также и пэром Франции — чувствовал себя легко и свободно. Он был так же космополитичен, как Гильом, и разделял его широкие политические взгляды. Дядя Томас был очень близок к французскому двору, но это лишь повышало его во мнении племянника, потому что Генрих сильно ревновал к своему континентальному сопернику.

Граф Фландрский принес Генриху оммаж за традиционную выплату пяти сотен марок ежегодно, а потом непосредственно приступил к делу. Французская корона недавно передала Томасу, как супругу Жанны, несколько приличных, хотя и просроченных векселей, по которым следовало выплатить немедленно, причем самый большой долг, две тысячи марок, числился за Симоном де Монфором. Томас уже списался с Симоном по этому поводу, и Симон сообщил, что гарантом займа является его новый шурин Генрих. Так может, если его величество не возражает, сразу же и погасить долг?

Генрих возражал, и еще как! Симон не побеспокоился известить его, что использовал его имя в обеспечение крупной суммы долга одному из родственников. Томас застал короля врасплох и сильно его смутил. Генрих почувствовал, что его выставили жалким провинциалом. Кроме того, это был уже не первый случай, когда Симон прикрылся именем Генриха, чтобы избавиться от долга, который граф не мог выплатить. Генрих незадолго перед тем обнаружил, что Симон назвал имя короля Англии как гаранта займов, сделанных им в Риме, чтобы оплатить папскую грамоту, разрешающую его жене отказаться от обета безбрачия. Архиепископ Кентерберийский конфиденциально сообщил Генриху, что в Риме Симона отлучили от церкви за неуплату. Между тем Генрих выдал свою сестру за графа Лестера вовсе не для того, чтобы спасать его от толпы кредиторов. Гильом был далеко, в Риме, яд для него уже готовили, и он никак не мог немедленно дать утешительный мудрый совет; потому Генрих забыл все разумные доводы, которыми его ранее убедили согласиться на пресловутый брак.

В итоге в день обряда очищения Элеоноры разразилась отвратительная сцена. Пять сотен свеч горели в зале, где собралась большая компания знатных дам, все в наилучших нарядах, какие каждая могла себе позволить, чтобы сопровождать королеву Элеонору в церковь — и тут появились Симон и Элеонора де Монфор, естественно, также приглашенные на церемонию. И тогда Генрих взорвался. В присутствии гостей, перед лицом архиепископа Кентерберийского и ошеломленной жены он напустился на графа Лестера. Все слухи, все косвенные намеки, скопившиеся за последние девять месяцев, об очевидно поспешном и тайном венчании сестры, за которым подозрительно быстро последовала беременность, вскипели в душе Генриха и вырвались потоком оскорбительных слов. Чета Монфоров поспешно удалилась, но позднее они вернулись, согласно Матвею Парижскому, «умолять о прощении со слезами и жалобными возгласами». Но «им не удалось смягчить его гнев; ибо, по его словам, граф „соблазнил мою сестру до брака, и когда я это обнаружил, то отдал ее за тебя, хотя и против своей воли, чтобы избежать позора; и ты, чтобы данный ею обет не препятствовал браку, отправился в Рим… а там, не имея средств выплатить обещанную сумму, был отлучен от церкви; и в довершение сотворенного тобою зла ты, лжесвидетельствуя, назвал меня своим поручителем, не посоветовавшись со мною, в то время как я ничего не ведал об этом деле“. Симону и его жене пришлось бежать во Францию, чтобы избежать расправы Генриха; только благодаря разумным маневрам Ричарда Корнуэлла граф Лестер не был арестован».

Что касается Элеоноры, то ее большой праздник был полностью испорчен этой вспышкой Генриха. Она еще не видела, чтобы он так себя вел [47] , а контраст между детской выходкой короля и зрелыми решениями Ричарда Корнуэлла стал очевиден и для Элеоноры, и для ее дяди, и для множества гостей. Случай наводил, возможно, и на размышления о том, что слепить из ее супруга широко мыслящего и всеми уважаемого государственного деятеля, видимо, будет значительно труднее, чем она изначально предполагала.