Чтение онлайн

– Подписал лично... – и он назвал имя Одноглазого министра.

– Быстро же вы успели в Иерусалим сгонять, – спокойно отреагировал Хаим. Факсов тогда, как известно, не было.

Очень скоро к изумлению глазевших из окон арабов вокруг конфликтующих сторон столпились все гости, равно как и хозяева, а также корреспонденты, приехавшие на первую за тридцать девять лет еврейскую свадьбу в Хевроне. Разразился скандал. Министр отменил свое решение. Новое изгнание евреев из Хеврона не состоялось. Но этим дело не кончилось. С равом Левенштейном и его присными встретился Игаль Алон.

– Недостаточно, – сказал он, – что отменены эти херпа и буша{Стыд и позор (ивр.).}.

Все застыли, услышав из уст застарелого социалиста талмудический оборот. Игаль Алон меж тем продолжал:

– Надо закрепиться возле пещеры Махпела. Найдите дом, принадлежащий не частному лицу, а, так сказать, общественное владение. И поставьте столик возле него. Пусть туристы перед тем, как посетить усыпальницу патриархов, причащаются кошерной пищей. Пусть видят, что не только мертвые праотцы лежат в Хевроне, но и их живые правнуки продают колу и пирожки. Короче, найдите помещение, а с остальным я помогу.

Поиски длились недолго. Выяснилось, что прямо напротив того места, где евреи торговали, а губернатор разорялся, стоит красивый каменный дом. А на доме бронзовая доска – «Подарок королю Иордании Хусейну от правительства США». Это было то, что нужно, – здание, принадлежащее государству. Правда, спорный вопрос, – какому, но главное – не частному лицу. До прихода израильских войск его кто-то арендовал; в нем располагался ресторанчик и магазин сувениров. Теперь оно пустовало.

Cтараниями рава Левенштейна, Давида, Натана, Хаима и других здание это обрело новую жизнь. В нем разместился киоск, который, в свою очередь, вскоре разросся в ресторан, а также картинная галерея, где выставил свои работы поселившийся в «ешиве» художник Нахшон. Все это делалось под покровительством Игаля Алона. Так закончилась попытка изгнать трех евреев из Хеврона. В течение последующих трех лет будущий рав Хаим работал там официантом, а Натан уговаривал приезжих посетителей пещеры Махпела покупать сувениры.

Нескучным оказалось лето шестьдесят восьмого года. Не успели стихнуть клейзмерские мелодии на свадьбе Натана, как Хаим Фельдман впервые стал папой, а здание Военной администрации с любопытством начало слушать непривычные для него детские крики. Как читатель знает, сына Хаим назвал Амихаем.

Вообще, то, что в Хевроне поселились молодые пары – сначала Фельдманы, а потом Изаки – для всех хевронских евреев означало, что из постояльцев они превратились в жителей, а в тот момент, когда комнатенку с обшарпанными стенами огласил крик новорожденного А. Фельдмана, Хеврон вновь стал еврейским городом.

Затем развернулись следующие события. В один прекрасный день в Хевроне появилась пара более чем странного вида. Он был в стетсоне, хлопчатобумажной блузе, кожаной куртке и бархатных штанах, также отделанных кожей. Она – в чепце и прочих атрибутах костюма обитательницы Дикого Запада. Оба говорили с тяжелым англо-американским акцентом.

– Кто вы такие? – спросил изумленный рав Левенштейн.

– Это моя жена, – галантно пропустил даму вперед стетсононосец, – а я – Эли Грин.

Затем, как нечто совсем обыденное, он поведал:

– Я тут не очень далеко живу – под Кирьят-Гатом. У меня там своя пещера.

И чтобы окончательно добить застывших в ступоре ешивников и «ешивников», поведал, как само собой разумеющееся:

– Я – ковбой.

Впоследствии выяснилось, что это истинная правда. Есть евреи-кладовщики. Есть – доктора наук. Есть учителя. О скрипачах, компьютерщиках и гинекологах я уже не говорю. Почему бы американскому еврею Эли Грину не заделаться ковбоем. Но это еще не все. Для того чтобы эрудированный читатель не ограничивался ассоциациями с Майн Ридом, а вспомнил заодно и Фенимора Купера, отметим, что армейская специальность Эли Грина была – следопыт. Понятно, что после всего сказанного дополнительная информация о том, что он воевал в Корее, произведет на читателя не большее впечатление, чем сообщение о том, что по утрам Эли Грин чистил зубы.

Что же касается пещеры, то и здесь американец не прилгнул. Именно она стала для него тем, что сейчас называют «Первый дом на Родине». Он жил там с семьей, пас овец и объезжал коней на киббуцных фермах. А мечтал о собственном ранчо – с коровами, быками, пастбищем...

– Чего ты хочешь? – преодолевая оторопь, спросил рав Левенштейн у странного визитера.

Теперь настала очередь ковбоя изумляться:

– Как – «чего»? В Хевроне жить.

И видя, что этим сабрам все надо растолковывать, пояснил:

– Я же еврей.

Придя в себя после первого шока, рав Левенштейн произнес фразу, смысл которой так и остался загадкой, хотя она попала очень удачно в тон речей визитера и вообще вписалась в ситуацию:

– Если ты мужчина, приезжай!

Через пару дней подъехала запряженная лошадьми повозка, угнанная откуда-то со страниц «Прерии» или «Всадника без головы». В ней сидела миссис и несколько маленьких мистеров и мисс Грин, а рядом на Боливаре, который был бы в состоянии нести не то что двоих, но и троих, гарцевал обвешанный кольтами отец семейства. Следом тянулся хвост из мекающих коз, бекающих овец и лающих собак. Самое ешивское зрелище.

Эли получил комнату в здании военной администрации, забросил туда вещи, пристроил куда-то скотинку и начал разгуливать по военному объекту, куда привели его патриотизм и желание поучаствовать в исторических свершениях. Выяснилось, что он нерелигиозный. Это никого не смутило. Здесь таких хватало. Правда, не всегда было легко объяснить губернатору, что в ешиве делают товарищи, чья голова в жизни не встречалась с кипой. Поэтому для них придумывались всяческие должности. Например, Рон Гилад был оформлен шофером несуществующего ешивского автомобиля. Другое дело, что до сих пор все они были холостыми, а тут целая нерелигиозная семья, но это и нравилось новоявленным поселенцам – пусть все слои общества будут представлены в Хевроне.

Итак, представитель другого берега загрузил в комнату мебель. Выглядела она прямо-таки празднично. Должно быть, после сырых сводов пещеры стены этой комнаты, покрытые белой краской, как в полузвездочной гостинице где-нибудь в южных штатах, казались ей интерьером как минимум «Хилтона». Затем Эли начал по-хозяйски обходить помещение ешивы в частности и военной администрации вообще. После чего, как истинно светский человек, даже, можно сказать, как воинствующий атеист, сурово взглянул на ешивников и обличающе спросил:

– Все Тора да Тора, а работать кто будет?

Ешивники, пряча улыбки, объяснили ему, что они бы рады и работать, и бизнесом заниматься, да начальство не дает – власти допустили создание ешивы, то есть заседалки, а никак не ишува, то есть поселения, а потому заниматься торговлей, ремеслом и любым иным общественно-полезным трудом им строжайше запрещается.

Назавтра он куда-то исчез на весь день, а когда вернулся, на вопрос, где пропадал, ограничился улыбчатым «гулял». История повторилась и на следующий день, и вообще так продолжалось примерно с неделю, а потом он предстал пред разноцветные еврейские очи ешивников и, устремив на них взор своих не менее еврейских скорбных глаз, объявил, что хочет им продемонстрировать нечто неординарное.