Чтение онлайн

Небольшой рассказ «Отдельной саги» и «Круга земного» о том, как Олав Харальдссон сообщает Ярицлейву и Ингигерд о своем желании отправиться на родину (после знамения, данного ему во сне), весьма показателен в плане стереотипности используемой Снорри лексики:

После того как конунг Олав решил для себя, что он хочет отправиться домой, тогда сообщил он об этом конунгу Ярицлейву и княгине Ингигерд. Они отговаривали его от этой поездки, говоря, что в их государстве он может иметь такую власть, которая кажется ему наиболее подобающей, и просили его не ехать во владения своих врагов с таким малым войском, какое у него там было. Тогда конунг Олав рассказывает им свой сон и говорит при этом, что, как он подумал, это было знамение Божье. И когда они поняли, что конунг решил отправиться назад в Норег, тогда предложили они ему всю ту помощь в подготовке поездки, какую он хотел бы от них получить. Конунг благодарит их прекрасными словами за их участие, говорит, что он охотно примет от них то, что ему нужно для поездки [IF, XXVII, 343].

Предлагая Олаву не уезжать и остаться на Руси, Ярицлейв и Ингигерд, согласно Снорри, говорят, «что в их государстве он может иметь такую власть, которая кажется ему наиболее подобающей». Точно так же Олав Шведский предлагает приехавшему к нему норвежскому ярлу Свейну остаться у него «и взять там в управление то ярлство (riki – «государство», но может быть и «ярлство» – от jarlsriki), которое ему кажется подобающим» [Ibidem, 71]. Для сравнения приведу фрагмент из «Младшей Эдды» Снорри Стурлусона: Гюльви, конунг в Свитьод, узнав, что из Азии идут асы, поехал им навстречу и просил, «чтобы Один имел в его государстве такую власть, какую он сам хотел бы» [Snorra Edda, 8]. Число примеров легко можно увеличить. Стереотипность формулировок заставляет сомневаться в достоверности сообщаемого Снорри, тем более, что его информация разительно отличается от той, что содержится в более раннем источнике, а именно в «Легендарной саге» [Leg. s., k. 78]. Это – с одной стороны. С другой, – рассказ о приеме, оказанном Олаву Ярицлейвом, построен в соответствии с вполне определенной литературной формулой, ориентированной на возвеличение знатного скандинава за пределами Скандинавии [Джаксон 1978. С. 282–288], что еще несколько снижает в данном случае достоверность саговой информации.

Говоря об отъезде Олава с Руси, Теодорик [Theodricus, с. 16] сообщает только о том, что Олав оставил на попечении у Ярицлава своего сына от наложницы; в житии Олава [56] рассказывается, как, «вдохновляемый Божественным внушением», Олав двинулся в собственные пределы через земли Швеции. Авторы «Легендарной саги» [Leg. s., к. 80], «Красивой кожи» [Fask., к. 34], равно как и Снорри Стурлусон, [57] говорят об оставленном на Руси сыне Олава Магнусе:

Сразу после йоля конунг Олав стал собираться в дорогу. У него там было около двух сотен своих людей. Конунг Ярицлейв дал им всем вьючных животных и то снаряжение, в котором они нуждались. И когда он был готов, тогда он отправился в путь. Конунг Ярицлейв и княгиня Ингигерд проводили его с почестями. А Магнуса, своего сына, он оставил там у конунга. Тогда поехал конунг Олав с востока, сначала по льду вплоть до моря. А когда настала весна и сошел лед, тогда стали они снаряжать свои корабли, а когда они собрались и подул попутный ветер, тогда плывут они, и его плавание прошло очень хорошо. Конунг Олав привел свои корабли на Готланд, узнал там новости и из Свиавельди, и из Данмарка, и со всего Норега. Тогда стало точно известно, что ярл Хакон утонул, а в Нореге не было правителя. Конунг и его люди тогда подумали, что их поездка будет удачной, поплыли они оттуда тогда, когда подул попутный ветер, и держали путь в Свитьод» [IF, XXVII, 343-344].

Итак, конунг Олав стал собираться в путь, зимой на лошадях добрался до моря, а весной (1030 г.) отплыл в Швецию.

Погиб Олав в битве против войска лендрманнов и бондов при Стикластадире «в среду в четвертые календы августа месяца» (т. е. 29 июля) 1030 г. [Круг Земной. С. 367]. [58] Известие о битве и гибели Олава имеется и в исландских анналах. [59]

Осенью 1029 г., пятилетним мальчиком, Магнус Олавссон, будущий норвежский (1035–1047) и датский (1042–1047) конунг Магнус Добрый, попал на Русь и провел там не менее пяти лет.

Сага о Магнусе сохранилась в нескольких редакциях. Отдельные главы о нем есть в «Обзоре саг о норвежских конунгах» (ок. 1190 г.). В своде королевских саг «Гнилая кожа» (1217–1222 гг.) имеется «Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе». Практически тождественная версия содержится на дополнительных листах второй половины XV в. в рукописи конца XIV в. «Книга с Плоского острова» (именно по ней восстанавливаются лакуны в «Гнилой коже») и очень близкая к ней – в рукописи XIV в. «Хульда». Магнусу Доброму посвящено большое число глав свода королевских саг «Красивая кожа» (ок. 1220 г.) и отдельная сага в «Круге земном» Снорри Стурлусона (ок. 1230 г.). В заключительных главах «Большой саги об Олаве Трюггвасоне» (ок. 1300 г.), служащих обрамлением собственно саги об Олаве, также ведется рассказ и о Магнусе Добром. Кроме того, история Магнуса излагается в «Истории о древних норвежских королях» монаха Теодорика (1177–И80 гг.), в «Легендарной саге об Олаве Святом» (нач. XIII в.) и в «Саге об оркнейцах» (ок. 1230 г.). [60]

Магнус Олавссон, сын Олава Харальдссона (Святого), родился весной 1024 г. Его матерью была Альвхильд, наложница конунга, женщина знатного рода и прекрасной наружности. [61] Она родила сына ночью, и никто из приближенных не решился пойти и разбудить конунга. Ребенок же был так слаб, что его решили тут же крестить, и имя ему дал скальд Сигват: он назвал его «в честь Карла Магнуса конунга», т. е. в честь императора Карла Великого (ср. лат.: Carolus Magnus), поскольку полагал, «что он был лучшим человеком на всем белом свете» [Круг Земной. С. 272–273].

Согласно большому числу источников, покидая в начале 1029 г. Норвегию, Олав взял своего малолетнего сына Магнуса с собой на восток, а, отправляясь в самом начале следующего года с Руси в обратный путь, Олав оставил Магнуса у Ярослава Мудрого и его жены Ингигерд [62] Недовольные правлением конунга Свейна, сына Кнута Великого, и его матери Альвивы, раскаивающиеся к тому же в содеянном, лендрманны Трёндалёга, отправились через несколько лет после гибели Олава в битве при Стикластадире (1030 г.) на Русь за его сыном, чтобы отвезти Магнуса в Норвегию и поставить там конунгом.

Совершенно иначе история появления Магнуса на Руси описана в «Гнилой коже» и в восходящей к ней (отличающейся незначительно стилистически) версии «Хульды». Здесь сага открывается неким, неизвестным по другим исландско-норвежским сочинениям, текстом, который также называют «Прядью о Карле Несчастном» – "Karls t>attr vesaela" Густав Индребё [Indrebo 1938– 1939. S. 58–79], а за ним Иона Луис-Иенсен [Louis-Jensen 1977. S. 79–82] заключили, что «Прядь о Карле Несчастном» не принадлежала исходной редакции «Гнилой кожи», поскольку она плохо сочетается с другим материалом этого свода саг. Луис-Иенсен пришла к выводу, что самостоятельно существовавшая «Прядь о Карле Несчастном» была добавлена, будучи плохо увязываема с ним, к оригинальному тексту «Гнилой кожи». Теодор М. Андерс-сон [Andersson 1997. Р. 1–10], однако, не принимает этой аргументации по той причине, что так называемая «Прядь о Карле Несчастном» не имеет характерных черт пряди. Он склонен считать, что все противоречия могли возникнуть, когда автор «Гнилой кожи» пытался увязать традицию, донесенную «Обзором саг о норвежских конунгах», с другой традицией о конунге Магнусе, например, с дошедшей до него в «*Саге о хладирских ярлах». [63] Трудно согласиться с мнением Е. А. Мельниковой, что в «Гнилой коже» представлена «пространная версия», а в «Круге земном» мы находим «сокращенный вариант повествования» о пребывании Магнуса на Руси [Мельникова 1997 С. 35–41], поскольку «Прядь о Карле Несчастном» существенно отличается лексически, стилистически и тематически от истории юного Магнуса Доброго, как она изложена в остальной совокупности источников. «Гнилая кожа» открывается следующим текстом:

Мы начинаем рассказ с того, что конунг Ярицлейв правил Гардарики и княгиня Ингигерд, дочь конунга Олава Свенского. Она была мудрее всех женщин и хороша собой. Конунг так сильно любил ее, что он почти ничего не мог сделать помимо ее воли.

Говорится также о том, что конунг Ярицлейв велел построить себе великолепную палату с большой красотой, украсить ее золотом и драгоценными камнями. Потом он поместил в ней добрых, храбрых и благородных людей, испытанных в славных делах; затем он выбрал им снаряжение и оружие, какое они уже раньше испробовали, так что всем казалось, что убранство палаты и дружина соответствуют тому, какая она сама. Она была обтянута парчой и другими драгоценными тканями. Сам конунг был тогда тоже в пышных одеждах и сидел на своем высоком сиденье. Он пригласил к себе многих своих достойных друзей и устроил великолепный пир.

Потом вошла в палату княгиня со свитой из прекрасных женщин, и поднялся конунг навстречу ей, и хорошо ее приветствовал, и сказал затем: «Где ты видела такую же великолепную палату или так же убранную, где, во-первых, собралось бы в дружину столько людей, как здесь, и во-вторых, где было бы в палате такое богатое убранство?» Княгиня отвечает: «Господин, – говорит она, – эта палата хорошо устроена, и мало найдется примеров такого же убранства, или лучшего, и чтобы столько богатства было в одном доме, или столь много хороших вождей и храбрых людей. Но все-таки лучше устроена та палата, в которой сидит конунг Олав Харальдссон, хотя она стоит на одних столбах». Конунг рассердился на нее и сказал: «Унижение звучит в таких словах, – сказал он, – и вновь ты показываешь свою любовь к конунгу Олаву», – и дал ей пощечину. Она сказала: «И все же, вероятно, между вами значительно больше разницы, – говорит она, – чем я могу, как следовало бы, сказать словами». Ушла она и была разгневана, и говорит своим друзьям, что хочет уехать из его государства и не принимать больше от него такого позора. Друзья ее принимают в этом участие и просят ее успокоиться и изменить свое отношение к конунгу. Она отвечала и сказала, что сначала конунг должен искупить это перед ней. Теперь говорят конунгу, что она хочет уехать, и просят его друзья, чтобы он уступил, и он так и делает – предлагает ей помириться и дает обещание, что исполнит для нее то, о чем она попросит. А она отвечала и соглашается принять эти условия, и тотчас же сказала на это: «Ты должен теперь, – говорит она, – послать корабль в Норег к конунгу Олаву, так как мне удалось узнать, что у него есть внебрачный сын, совсем юный. Пригласи его сюда, стань ему приемным отцом и воспитай его, потому что у вас считается, как говорят, что тот ниже, кто воспитывает ребенка другого». Конунг говорит: «Ты скоро получишь то, о чем ты просишь, – говорит он, – и мы можем с этим смириться, даже если бы конунг Олав был больше нас, и не посчитал бы я за унижение, даже если мы воспитаем его ребенка».