Чтение онлайн

Этот новый Людовик, каким отец видел его теперь, а именно – отрешенный молодой человек, легкая добыча для всех и не защищенный никем, мог обороняться от внешнего мира разве только своим трехлетним молчанием. Увы, сам Анри до поры до времени трусливо закрывал глаза на оскорбительные выпады Мари-Лор, считая ее поведение просто смешным и нелепым. И теперь, обнаружив, что она отказывается делить ложе со своим супругом, что она объявила ему это еще месяц назад, поставив под сомнение его мужские качества, и что Людовик покорно сносит ее отпор, Анри, конечно, взглянул на ситуацию совсем иначе. Ибо вот уже много вечеров подряд Мари-Лор бросала в лицо мужчине, который любил женщин, худшее из оскорблений, хотя одному Богу известно, как Людовик любил женщин – любил куда больше, чем его отец, поскольку не мыслил для себя любви без покровительственной нежности и чуткости. Возможно, вчера вечером само Провидение позволило Анри Крессону, стоявшему под платаном, увидеть издали эти два лица – мужское, искаженное стыдом, страхом и невозможностью поверить, что все еще можно исправить, и женское – лицо этой шлюхи, с ее безжалостными словами. Шлюхи, чье хорошенькое личико, обращенное к его сыну, стало лицом убийцы, лицом юной фурии, способной на все. Вот когда он понял, отчего некоторые молодые мужчины могут спасовать, сникнуть перед этой породой женщин, с которыми им было суждено плодить детей и строить совместную жизнь. Разумеется, сам Анри не боялся ничего и никого, даже таких вот созданий, – не исключено, что они могли ему даже нравиться: он явственно чувствовал в себе прирожденную жестокость, инстинкт выживания, тягу к наслаждению и к власти над другими, еще более неодолимую, чем страсть к разрушению. Но в данном случае он стал свидетелем сцены, которая, несомненно, была прелюдией к разрыву, крушению прежней жизни, а ведь она могла быть счастливой, да она прежде и была счастливой, ибо судьба наделила Людовика – и отец знал это – всем, что нужно для счастья. Однако теперь его сына словно молния испепелила; временами он казался отцу то ли ангелом, то ли призраком. И нужно было сделать все возможное, чтобы Людовик снова уверовал в себя, чтобы он поверг в прах эту горгону с такими нежными чертами, в таких элегантных нарядах, эту супругу, с ее безупречным телом и уродливой душой, эту бессердечную гадину.

В молодости – кажется, годам к двадцати – Анри Крессон прочел всего Бальзака и позже, в самые решающие, переломные моменты своей жизни, всегда мысленно возвращался к его романам, чьи герои нередко были сентиментальны и даже, по его мнению, трусоваты, а мир, грозящий потерями и душевным крахом, состоял из жертв и негодяев, из юных карьеристов и всемогущих богатых дебилов. О нет! Нет! Его Людовик не принадлежал ни к этим циничным юнцам, ни к этим властолюбцам. Нормальный мужчина не добивается успеха, используя женщин. И если он, Анри, терпит у себя в доме бедолагу Филиппа, то лишь потому, что тот – брат его жены, без гроша в кармане, а безденежье Анри считал такой же тяжелой и опасной хворью, как опоясывающий лишай или полиомиелит.

Предаваясь раздумьям у себя в кабинете, он сломал три или четыре карандаша, разорвал несколько документов, а из клочков сложил голубей, которые, пролетев мимо окон нижнего помещения, дали понять его секретарям, что сегодня хозяину лучше не перечить. Один из этих треугольников, посланный со второго этажа и мелькнувший в окнах первого, поверг в панику весь его персонал, точно пожарный набат.

* * *

Сильвия Амель родилась в Туре шестьдесят восемь лет назад. Посвятив десять лет путешествиям и получению образования, она вернулась на родину, сколотив себе приличный капиталец или, по крайней мере, овладев техникой и средствами, позволявшими удовлетворять любые прихоти. Это было тем более легко, что ее знали и почитали в родном городе, где она умело распустила слухи о своем богатстве, о своих деяниях – не просто похвальных, но почетных – и о своих достижениях за все годы отсутствия. Она давно усвоила в числе жизненных правил одно, важное: никогда не позволяйте людям забыть или игнорировать вас. Длительное отсутствие легко дискредитирует любого человека, особенно в глазах провинциалов, полагающих, что тот, кто покинул родной город, почему-либо не может или больше не хочет в нем жить, проявляет некую моральную слабость.

Итак, мадам Амель уже десять лет как вернулась в родные края. И теперь эта дама, с ее округлым лицом, седыми волосами, чуть полноватой фигурой и типично провинциальной, солидной элегантностью, была владелицей особняка, где давала приют исключительно несчастным женщинам, которых били мужья или обошла судьба, – словом, играла самые разные роли в этом буржуазном городе. В ее распоряжении всегда был целый отряд светских дам – провинциальных, конечно, пухленьких, но вполне аппетитных, и эти особы, зараженные милосердием, как заражаются оспой или холерой, принимали у себя, следуя ее инструкциям, многочисленных визитеров. В результате мадам Амель выполняла две роли, не такие уж разные, поскольку она одновременно врачевала и тела мужчин, и души женщин. Иными словами, фактически управляла этим городом – единственным, который что-то значил для нее, хотя до этого она успела пожить в Лионе, Майами, Детройте и, наконец, в Орлеане – последнем этапе ее странствий в нашем необъятном мире. Никто не знал, была ли она связана узами брака или какими-нибудь иными в течение этих десяти лет, но всем было известно о ее надежных связях в некоторых довольно влиятельных кругах общества, и тот, кто дерзнул бы ей навредить, совершил бы капитальную глупость. Она была патронессой церкви Святого Юлиана, заведуя, в частности, финансами, кюре – полностью свихнувшимся беднягой, которого, неизвестно почему, ревностно опекала, – церковным хором и прочими певческими коллективами, не забывая при этом иные, не совсем законные организации, – словом, обладала многими властными полномочиями. В любых превратностях и сюрпризах судьбы Сильвия Амель демонстрировала неизменную стойкость, спокойствие и доброжелательную улыбку, имея дело с богачами, а иногда и с бедняками – если хотела сгубить или купить их.

Анри Крессон долго был ее верным клиентом, пользуясь услугами девушек по вызову, которых она присылала к нему в убывающей степени (как эстетической, так и технической). Позднее брак с Сандрой Лебаль вынудил его разорвать эти отношения, слишком заметные при данных обстоятельствах, и перенести свое внимание и свой пыл на Париж или на отели между столицей и Туром. Отныне он развлекался с местными красотками именно там. Или, по крайней мере, делал вид, будто развлекается, обходясь с ними галантно, учтиво и воображая себя прежним пылким любовником.

* * *

Когда Анри Крессон приехал в Крессонаду, чтобы забрать Людовика, его немногочисленное семейство наслаждалось десертом на террасе, и он удивленно воззрился на эту мирную обеденную сценку, с ее восхитительным ароматом шоколада, в окружении могучих деревьев парка. Не выходя из машины, он стал разглядывать каждого из ее участников – Сандру, эту комичную толстуху, ее братца Филиппа, наглого паразита и бездельника, Мари-Лор, эту мрачную, бессердечную шлюшку, лишенную всякой сексуальности. Последний человек, на которого он взглянул, знаком велев ему садиться в машину, был ему куда менее антипатичен – разве что не очень-то понятен, слишком вял, слишком беспомощен перед своей женой и, конечно, чересчур простодушен… Нельзя сказать, что сам Анри одобрял простодушие, – оно было, по его мнению, сродни комедии или умственной отсталости…

– Куда это вы собрались вдвоем? – крикнула Сандра.

Этот хриплый, раздраженный вопрос застиг врасплох обоих беглецов. Людовик торопливо захлопнул дверцу машины. Анри пробормотал какие-то невнятные объяснения, рванул с места и сбросил скорость лишь на узком департаментском шоссе, которое ныне затмевала новая многополосная и куда более шикарная автострада, – она шла почти параллельно шоссе, связывая все со всем благодаря многочисленным круговым развязкам, сколь современным, столь же и ненужным. Анри втайне предпочитал добрую старую дорогу, которая, даром что длиннее на десяток километров, избавляла его от лишних развилок, разворотов и светофоров – короче, от всех этих новшеств.

Глядя на прежнюю дорогу глазами пассажира, Людовик Крессон осознал, какой буколической, но устаревшей она теперь кажется. Машины по ней уже почти не ездили. Дорожные указатели, с их красными нашлепками и размытыми дождем знаками, выглядели древними путевыми столбами. Деревья на обочинах, с желтой и зеленой листвой, которые давно уже никто не обрезал, выглядели наивно-опасными реликтами прошлого. Так же как и рекламные жестяные щиты, криво свисавшие со своих столбов, так что нужно было вывернуть голову, чтобы прочитать: «„Вотчина Улиток“ – 300 метров», «Здесь едят и пьют» или «Встреча у Весельчаков» – притом что никакие весельчаки давно уже не нарушали мертвую тишину этой местности. Это и впрямь была заброшенная дорога, оттесненная своей молодой соперницей, чей победный гул разносился по всей округе на несколько километров; дорога, которую нельзя было показывать молодым, верующим в прогресс, в скорость, в обезличенные стандарты. Ибо никто из них никогда не вспомнит о «Вотчине Улиток», поскольку, так же как Анри Крессон, никогда не переступит ее порога.

Людовик сидел молча. Его отец разогнал машину и сбросил скорость только после крутого виража, заметив впереди старозаветный дорожный патруль – трех или четырех жандармов, покуривающих сигареты; они обернулись и посмотрели им вслед.

– А куда мы едем? – спросил Людовик мягким тоном, как бы заранее принимая любой ответ.

«Скажи я ему, что мы отправляемся на три месяца в Эквадор, сажать горошек в какой-нибудь тамошней деревне, он бы согласился», – подумал Анри. И поскольку редкий отец способен сердиться на слабоумие своего ребенка, он рассердился на собственные опасения.

– Ты, конечно, помнишь мадам Амель? – спросил он, как бы побуждая сына к утвердительному ответу.

– Конечно! – радостно воскликнул тот, но сразу же помрачнел, что укрепило его отца в принятом решении.

– Я тут как-то встретил ее в ресторане, и она пригласила нас с тобой к себе на рюмочку коньяку. Сказала, что хочет показать мне свое новое поголовье – мол, есть отличные особи. Вот тогда я и подумал: «Ага, Людовик-то совсем завял в Крессонаде без дела, а водить машину ему пока нельзя, отвезу-ка я его туда, – может, это его развлечет». Ничего общего с супружеской жизнью, верно ведь? В этом вопросе мы с тобой сходимся.

И Анри Крессон разразился громким смехом, надеясь придать ему непристойный, циничный, фамильярный оттенок, который, нужно сказать, совсем ему не шел.

Мадам Амель уже поджидала их в компании двух очаровательных, щедро накрашенных особ, которые, судя по всему, были крайне довольны этой встречей.

Исчезновение отца вместе с одной из девиц, а следом уход и самой мадам Амель оставили Людовика и вторую женщину наедине в маленькой гостиной, чем-то слегка напоминавшей приемную зубного врача; в ней царил довольно гнетущий полумрак. Полумрак, который заставил юную красотку тесно прильнуть к наследнику Крессонов. Тот задрожал всем телом, чувствуя, как к нему возвращаются ощущения – столь давние, что он повел себя скорее как гусар, нежели как умелый любовник. Затем Альма – ибо девушку звали Альма – спросила его, не хочет ли он встретиться с ней завтра, но только уже у нее, «где им будет посвободнее». И он ответил: «Да, конечно!» – с восторгом, который она нашла совершенно очаровательным.