Чтение онлайн

— Айда, скорей!

Они бегут по ельнику, натыкаясь на колючие ветки. Оглядываются. В низине, где безмятежно ворковал лесной ручей, Санька остановился. Лицо его вдруг побелело, а на лбу выступила испарина.

— Погоди… — сказал он, часто хватая открытым ртом воздух. — Тошнит что-то… Я напьюсь…

Он лег животом на траву и припал губами к ручью. Когда напился, встал на коленки и долго плескал себе в лицо пригоршнями текучую студеную воду.

— Кастусь будет ругать, — сетует Санька. — Договорились живьем брать ктитора.

— Мы же не хотели убивать его, — отозвался Владик, — он сам напал. Чуть не задушил меня…

В тайнике не было записки от Кастуся. Значит, он не приходил сюда с тех пор, как похоронили Осипа Осипыча.

Смеркается. Уже ночь машет черными пасмами в лесу. Сыро и знобко в Лисьем овраге. Земля остыла. Травы пожухли. Деревья молчат угрюмо.

— Подождем до утра, — высказывает вслух Санька свои беспокойные мысли. — Если Кастусь не придет, сами понесем списки в отряд…

— Пока будем искать отряд, партизанские семьи увезут в гестапо. — В голосе Владика звучит тревога.

Но Санька не падает духом и дружка своего подбадривает:

— Нам бы только через Друть перебраться. А там — партизанские заставы…

После полуночи на них навалилась дрема. Жмется Владик к Саньке поближе, греется у него под боком, сопит носом. У Саньки тоже глаза слипаются. Однако он борется со сном. Толкает Владика локтем:

— Давай по очереди спать…

Тот бормочет что-то во сне.

Санька вскакивает на ноги, топчется возле горелой березы, отгоняет от себя дрему.

На исходе ночи еще сильнее повеяло холодом. Зябнет Владик, поджимает коленки к животу, разговаривает во сне, спорит с кем-то, какой-то мост поминает…

— Проснись! Светает уже… — тормошит его Санька.

Всходило солнце. Но в лесу не было слышно обычного птичьего гомона. Летние птицы уже откочевали в другие леса, ближе к югу. А с севера еще не прилетели. Теперь лес был похож на опустевший дом, из которого старые хозяева уехали, а новые не успели вселиться — замешкались где-то в пути. Только непоседы-синицы, как прежде, позванивали в серебряные колокольцы, собравшись в табунок, да дятел — старожил здешних лесов — торопко выстукивал телеграммы гостям на север: мол, поторапливайтесь, пока осень не сняла с рощи желтую крышу, а то доведется справлять новоселье на голых ветках под открытым небом. Рослая осина с узловатыми ветками бросала щедрыми пригоршнями в овраг медные пятачки. А старые сосны, что столпились за ее спиной, качали зелеными головами, будто удивлялись такой щедрости.

Неожиданно в овраге появился разведчик Андрюшин. Он возник перед мальчишками внезапно, словно вырос из-под земли. И Санька, и Владик — оба кинулись к нему навстречу.

— Мы Верещаку застрелили, — нехотя признался Санька.

Андрюшин нахмурился:

— А что Кастусь приказывал? Забыли?!

Тут, осмелев, шагнул к разведчику Владик. Его щеки, лоб и даже руки были густо посыпаны, словно отрубями, веснушками. Над лбом воинственно торчали рыжие вихры.

— Ктитор сам полез… Меня чуть не задушил… Всю шею исцарапал, гад!

Санька, сопя, полез за пазуху, вытаскивает свернутые в трубочку листки.

— Вот… Списки тут… Он составил, иуда… Выслушав сбивчивый рассказ мальчишек, Андрюшин заволновался: его мать и младшая сестра тоже, оказывается, были записаны Верещакой в число смертников. Жили они в Ольховке — всего в шести километрах от Дручанска.

— Нынче же ночью пойдем спасать людей, — проговорил Андрюшин, пряча списки в нагрудный карман. — А вы вот что. Сюда больше не ходите. Скоро выпадет снег. Следы будут оставаться. Есть у нас связной. Он живет тут рядом, в одной деревне. Через него будете передавать все для отряда…

— Вы забываете, обер-лейтенант, что находитесь в России. Это вам не Бельгия, черт возьми, где вы только и знали, что пили шнапс…

Слушая злые выкрики Фока, Курт Мейер морщится, будто глотает что-то кислое. Однако в мыслях соглашается с ним. Комендант прав. В самом деле, с русскими надо держать ухо востро…

Фок поднялся с кресла, поправил железный крест На груди.

— На Западе мы заставили покоренных служить Великогермании. С первых дней нашего исторического похода по Европе к нам переходили целые воинские соединения. Предлагали свои услуги чиновники, коммерсанты, заводчики. Они и теперь честно служат великой идее фюрера. А здесь? Сплошной саботаж! Кто добровольно пришел к нам на службу? Залужный и Кораблева… Как это по-русски? Да, вспомнил: раз, два — и обчелся…

— В Дручанске сформирован взвод полиции, господин Фок, — лениво ворочает языком Мейер.

Голова у Мейера гудит после вчерашней попойки. Отяжелела, будто свинцом налита. Широкая, с крупными белесыми кудрями, она не держится на длинной кадыкастой шее, то и дело клонится набок. Сухопарые ноги вздрагивают, подсекаются в коленях. По всему видно — Мейер смертельно хочет спать. Но борется с похмельной сонливостью: таращит на Фока покрасневшие глаза. Они раздражают Фока, эти немигающие и красные, как у кролика, глаза. А еще пуще раздражает фамильярность обер-лейтенанта. Этот дылда обращается к Фоку не по чину, не по званию, а просто — по фамилии. В каждом слове Мейера — беспечность. Не волнуется… Будто ничего не случилось. А чего ему, Курту Мейеру, волноваться? В солдаты его не разжалуют и на фронт не отправят. Не у каждого есть дядюшка генерал…

— Не взвод, а сброд! — выкрикивает в запальчивости Фок. — Что их привело к нам? Идея? Убеждение? Смешно так думать. Они… Как таких называют русские? Кажется, шкурники. Да-да, шкурники!

Фок любил щеголять перед сослуживцами своими познаниями в русском языке. Всегда при удобном случае с каким-то особым смаком произносил русские присловья и поговорки. Перед походом на Восток он ночи напролет просиживал над учебниками русского языка, над словарями. Те бессонные ночи не пропали даром. Фок теперь свободно разговаривает по-русски, читает газеты, книги.

— Надеюсь, вам известно, что произошло вчера на нашей магистрали в районе Березины? — продолжает допекать Фок своего подчиненного. — Разгромлен транспорт с боеприпасами, уничтожен взвод охраны… И кем? Кем, спрашиваю? Партизанами… То есть стариками да юнцами безусыми, не обученными военному делу. А взрыв моста? А эшелон, поверженный вместе с танками в Друть? Эти печальные эпизоды предупреждают нас…

— Вы не верите в могущество вермахта? — спросил Мейер, вдруг встрепенувшись.

Он сразу оживился, поднял опухшие веки, смотрит на Фока круглыми немигающими глазами. В них нет теперь прежней сонливости, в зрачках посверкивает ехидная усмешка.

Фок запнулся. Бросил косой взгляд на Мейера. Сетует на себя в мыслях. Черт дернул за язык! Чего доброго, еще заподозрит этот генеральский племянничек в пораженческих настроениях и донесет…

— О, нет! — воскликнул Фок. — Вы не поняли меня. Русских мы, конечно, победим! С нами бог и фюрер… Но какой ценою? Не надо забывать историю: на русских землях потерпел поражение непобедимый Чингиз-хан. Тут погибла отборная французская армия…

— Фюрер не чета каким-то наполеошкам! — Мейер вскинул руку вверх, будто хотел выкрикнуть «Хайль Гитлер». Потом опустил ее и добавил — Мы поставили на колени Европу, а к рождеству и Россию поставим! Таков приказ фюрера.