Чтение онлайн

Тимур-Малик-хан, сын Урус-хана; он стал ханом после смерти Токтакиа-хана в 1377 г. Тимур-Малик-хан был большим любителем наслаждений, постоянно предавался пьянству и разгулу, спал до полудня. Правление Тимур-Малика, пьяницы и бездельника, было недолгим; вскоре он потерял свою власть, а заодно и жизнь.

Азиз-хан — джучид, правил в Сарае, столице Золотой Орды, в 1360-х гг. Он вел развратный образ жизни, за что подвергся упрекам шейха Саййид-Ата, потомка Ахмада Ясави. Хан прислушался к словам шейха и выразил раскаяние, но через три года вновь вернулся к прежнему образу жизни и был убит.

Шах-Бурхан-хан — шибанид, сын Абд ар-Рахим-султана, внук вышеупомянутого Убайдулла-хана. В 957/1550 г. его возвели на престол в Бухаре. Он же все время не отнимал губ от чаши с вином и постоянно пьянствовал, будучи беспечен относительно охранения государства и забот о положении войска и подданных. Совершенно никого не боясь, он открыто совершал неодобрительные поступки, так, что все сошлись на мысли о его устранении, и он был устранен.

Словом, в государственной жизни персональный фактор был велик и общественное мнение придавало большое значение личности государя. Вот еще один пример в дополнение к уже приведенным выше. После смерти хивинского хана Агатая (ок. 1553) стал вопрос о том, кого из двух братьев, Иш-султана или Дост-султана, возвести в ханы. Иш-султан был храбр в битвах, щедр со своими нукерами(дружиной), но обладал посредственным умом, был далек от правоверности и отличался беспредельной дерзостью; на любовные утехи он был падок. Эти отрицательные качества Иш-султана явились причиной того, что ему было отказано в престоле; и на трон царствования воссел его брат Дост-султан, человек с качествами факираи дервиша, т. е. с качествами мусульманского мистика ( Шаджара-йи турк, изд., Т. 1. С. 234).

Итак, действовавшая в рассматриваемую эпоху система давала в руки хана огромную власть, фактически бесконтрольную. Но каждый отдельный правитель обладал той полнотой власти, какую давали ему его личные качества и врожденные добродетели. Если государь был сильной личностью, то его власть была абсолютной и решающее слово всегда оставалось за ним, даже если он действовал вопреки мнению своего окружения; едва ли не единственным ограничением воли могущественного хана-чингизида служила Яса Чингиз-хана. Если же хан был слабым, заурядным человеком, то «и ртом и языком и волею» его правило его ближайшее окружение в лице какого-нибудь «умного атабека» или «энергичного инака»; но чаще всего фактическая власть в государстве в таком случае принадлежала могущественнейшему из султанов, который нередко также принимал ханский титул; бывало и так, что в одном государстве в одно и то же время титул хана носило сразу несколько султанов. Поэтому у авторов, хорошо знавших положение дел в чингизидских улусах, можно встретить уточнение, что именно такой-то «сейчас является старшим ханом» (по-тюркски: улуг-хан, каттахан; по-персидски: хан-и бузург, хан-и калан), а такой-то «младшим (малым) ханом» (по-тюркски: кичик-хан; по-персидски: хан-и хурд); для обозначения же «мелких ханов» в источниках употребляется термин келте-хан( келте— персидское слово и означает: старый, потерявший свою силу зверь; куцый, с отрубленным хвостом; короткий, мелкий, негодный, ничтожный).

Каждый чингизид, облеченный титулом хана, чеканил монету со своим именем (право, которое тогда считалось одним из основных признаков независимого государя) и был окружен многими другими внешними знаками отличия. Местоприбывание хана (ставка) называлось орду(орда). Шатер хана размещался отдельно от других, в самом центре лагеря, выделялся величиной и роскошью и охранялся особой гвардией. Прочие шатры разбивались лишь после установки ханского двора; причем каждый представитель царствующей фамилии, каждый придворный чин и военачальник точно знал место для своего шатра, соответствовавшее его положению и званию, т. е. направо или налево от шатра хана, в первом, втором или третьем ряду.

Южносунский дипломат Пэн Да-я писал в 1233 г.: «Шатер правителя располагается один впереди всех, [входом] к югу, за ним — [шатры] его жен и наложниц, а за ними [шатры] незаконных {11} членов свиты и телохранителей, а также незаконных чиновников. Вообще место расположения охотничьего шатра татарского правителя всегда называется „волито“. Что касается его золотого шатра (стойки [внутри] сделаны из золота. Поэтому [шатер] называется золотым), то когда [вместе с ним] ставятся шатры всех незаконных императриц вместе со стойбищем [других подданных], только это называется „большой ордой“ {12} » ( Хэйда ши-люе, с. 138). Волито — китайская транскрипция монгольского orduили ordo, термина позаимствованного монголами из древнетюркского. Значение его ‘лагерь’ или ‘дворец’. Orduв китайских источниках XIII в. имеет значение ‘походный шатер’, ‘лагерь’ и ‘дворец’.

Орда всегда связана с фигурой хана, о чем, собственно, и сообщают францисканцы. Для того чтобы представить себе, как выглядела орда, т. е. ‘ставка’ монгольского императора или «принца», уместно привести описание ставки Бату из сочинения Вильгельма де Рубрука. В отличие от первой миссии, странствие брата Вильгельма по этому же маршруту в 1255 г. и его донесение являются идеальным объектом для этнографического исследования. Брат Вильгельм не был дипломатом и вел образ жизни странствующего проповедника. «Когда я увидел двор Баату, то содрогнулся, — сообщает брат Вильгельм, — потому что его собственные дома выглядели, как некий большой город, вытянутый в длину и окруженный со всех сторон людьми на целых три или четыре левки {13} . И так же, как народ Израиля знал, в какую сторону от шатра должен был каждый ставить палатки, они знают, в какую сторону от двора они должны становиться, когда устанавливают дома. Поэтому они называют на своем языке двор [словом] орда, что означает середину, так как [хозяин двора] всегда находится в середине, [окруженный] своими людьми, за тем исключением, что точно на юг [от шатра] никто не становится, так как в эту сторону открыты ворота двора. Но направо и налево растягиваются настолько, насколько хотят, в соответствии с требованиями местности, только бы не расположиться точно перед двором или с противоположной стороны двора» ( Itinerarium.XIX. 4) {14} . Библейский текст, на который ссылается брат Вильгельм, — это Чис. 1. 50–54; 2. 1–31. Не случайно поэтому употребление здесь библейской лексики — tabernaculumи tentoria(в русском синодальном переводе Библии: скинияи стан).

Первая фраза процитированного пассажа не сразу понятна; казалось бы, городом должна была выглядеть вся ставка в целом, а не только «собственные дома» Бату. Разъяснение вносится другой цитатой из брата Вильгельма: «У Баату двадцать шесть жен, у каждой из которых один большой дом, не считая других, маленьких [домов], которые ставят сзади больших; они представляют собой как бы комнаты, в которых живут рабыни; причем к каждому из этих домов могут прилегать и двести парных повозок. А когда они устанавливают дома, первая жена устанавливает свой двор первым с запада, а затем другие согласно их положению, так что последняя жена будет находится на восточном конце, а расстояние между двором одной госпожи и другой будет равняться броску одного камня. Поэтому двор одного богатого моала будет выглядеть как некий большой город, и, однако, в нем будет чрезвычайно мало мужчин» ( Itinerarium.II. 4) {15} . Слово curiaу брата Вильгельма соответствует монгольскому ordu.Что касается ошибочного перевода братом Вильгельмом монгольского слова ordaкак «середина», то П. Пелльо предполагает, что наш автор перепутал монг. ordu‘palais, campement central’ и тюрк, urtaили orta‘середина’, что, по его мнению, является дополнительным доказательством тюркского языкового окружения брата Вильгельма [44] .

Порядок размещения людей в орде подробно описывается в книге Мухаммада ибн Хиндушаха Нахчивани «Дастур ал-катиб фи тайин ал-маратиб», законченной вчерне в 1360 г. В разделе «О назначении йуртчи» он пишет так: «Одно из главнейших дел нужных для государства и управления делами султанства то, что государю в летовках и зимовках, на привалах, станциях и охотничьих стоянках, и вообще в каждом месте, где он остановится, отводится определенный йурт, с тем чтобы царевичи, эмиры, везиры, инаки и государственные сановники и сподвижники его величества, увидев этот йурт, знали каждый где его собственный йурт и где остановиться; пока не назначен йурт государя, до тех пор и их йурт не определяется. Так, например, царевичи располагаются по правую сторону и близ государя. Улусные эмиры также располагаются по правую сторону, которую называют бараунгар; везиры же и члены дивана располагаются на стороне джаунгар, т. е. по левую сторону царского йурта; инаки — вокруг государя, а сановники государства, если они из тюрок, идут в йурт эмиров, а если они из таджиков, то — в йурт везирей. Битикчи, саййиды, казии, имамы и муллы останавливаются перед (походной) соборной мечетью» ( Мухамад ибн Хиндушах, л. 232б-233а).

При аудиенции с ханом соблюдались определенные формы придворного этикета: представляемый должен был снять с себя оружие, не касаться порога и веревок шатра, говорить с ханом преклонив колено и т. д. Этикет монгольского двора, придворные празднества и церемонии с той или иной степенью полноты описаны южносунскими дипломатами, Сюй Тином и Пэн Да-я, папским послом Иоанном де Плано Карпини, странствующим францисканцем Вильгельмом де Рубруком, египетскими послами к Берке, путешественником Ибн Баттутой и др. Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь, что ханский двор ( орду) являлся не просто политическим центром государства, но он одновременно служил и своеобразным государственным университетом, где проходили свою школу государственные мужи. Рассказывается, что был некий неотесанный человек по имени Элджидай, который, нарушив обычай, вступил в связь с наложницей своего старшего брата Илукэ-нойона. Илукэ хотел убить брата, но тот убежал от него и прибыл к Угедей-хану. Угедей прпросил его у Илукэ, и Илукэ подарил его хану. Этот Элджидай постоянно находился в ханской ставке, пишет Рашид ад-Дин, «изучил правила хорошего тона, придворные обычаи и искусства и постепенно превратился в уважаемого эмира» ( Рашид ад-Дин.Т. 1. Кн. 1. С. 95).

Во время торжественных церемоний хан восседал на троне, который также являлся одним из основных символов верховной власти.

По сведениям Чжао Хуна, относящимся к 1221 г., монгольский император «восседает в кресле [-сиденье] северных варваров, украшенном головами драконов, обложенными золотом. В [узоре кресла] го-вана [Мухали] местами употребляется серебро, и этим [оно] отличается [от кресла Чингиса]» ( Мэн-да бэй-лу, с. 76). Трон Чингиз-хана, о котором Чжао Хун получил сведения из рассказов других лиц, обозначен термином ху-гуан.Ху-чуан — легкое кресло, заимствованное древними китайцами у некитайских племен севера страны. Другой южносунский дипломат — Сюй Тин, также называет трон монгольского хана ху-гуан.Сюй Тин пишет о троне хана Угедея: «Кресло, в котором восседает татарский правитель в шатре, — как сиденье проповедника в буддийском монастыре и так же украшено золотом» ( Хэй-да ши-люе, с. 138).

Трон внука Чингиз-хана Гуюка представлял собой настоящее произведение искусства. Трон размещался внутри огромного шатра из пламенно-красного пурпура на высоком помосте. По свидетельству Иоанна де Плано Карпини, «на возвышении был сооружен из досок помост, где был поставлен трон императора. Трон же был удивительным образом вырезан из слоновой кости. На нем также были золото и драгоценные камни, и, если мы правильно помним, и жемчуга. И по ступеням он поднимался на этот [помост], который сзади был круглым. Скамьи также были поставлены вокруг престола, причем знатные женщины сидели на скамьях слева, а справа никто не сидел выше, но князья сидели на скамьях ниже, в середине, а другие же сидели за ними» (LT, IX. 35) {16} . Этот трон был сделан пленным русским мастером по имени Козьма.