Чтение онлайн

9 Пока пишутся эти строки, идущая по пятам действительность, похоже, уже начинает их подтверждать. Во-первых, два из шести прошедших в Думу политических объединений, "Яблоко" и СПС, берут курс на объединение (единые кандидаты на региональных и муниципальных выборах, задача формирования коалиции демократических сил к следующим федеральным выборам). Во-вторых, еще один из блоков, ОВР, сталкивается с кардинальными внутренними проблемами, ставящими под вопрос само его сохранение: составные компоненты ОВР – "Отечество" и "Вся Россия" – разделяются под давлением Кремля, "Вся Россия" перебегает под крыло прокремлевского "Единства", а лидер "Отечества" Ю.М.Лужков отказывается от самостоятельности политической позиции. Доведение до конца каждого из вариантов означает уменьшение количества ведущих партий.

10 Если бы ставилась задача более детального описания, пришлось бы обратить внимание и на коррелят политической дезорганизации – на особенности наличной социальной структуры. С одной стороны, не только не исчезли, но в новой обстановке и обрели дополнительную питательную почву старые марксистские представления об антагонистических общественных классах (прежде всего, эксплуатируемом и обманываемом пролетариате, "трудящихся" вообще, и жирующей буржуазии, плюс о "прослойке", т.е. интеллигенции). С другой стороны, все последние годы в общественное сознание внедряется каноническая западная модель трех классов: богатого, среднего и бедного. Специфика современного этапа в России – сосуществование двух картин в коллективных мозгах, их взаимное наложение. В результате чего возникла исключительно дробная ("шизофреническая") социальная фрагментация. Во многом именно ей обязана высокая и политическая фрагментация. В прежних статьях [311], [197] нам уже доводилось приводить математическую связь между кратностями социального и политического деления (в "нормальных" случаях они равны между собой), но здесь отметим другое. Поскольку сосуществование двух названных альтернативных социальных моделей – вообще говоря, нонсенс, ничем не оправданная эклектика, постольку у этого сосуществования, по-видимому, нет шансов сохраниться в расчете на долговременную перспективу (такой задачи, разумеется, никто и не ставит, состоявшееся сцепление – "несчастный случай", "прискорбный побочный продукт" переходного процесса). Но тогда такие же шансы и у наличной политической констелляции.

11 Настоящий фрагмент посвящен не специально геополитике, но, чтобы избежать недоразумений, полезно сделать шаг в сторону. Как согласуются между собой политическая унитарность (одна сверхдержава, один могущественный блок, НАТО), с одной стороны, и четырехсоставная политическая структура, с другой? Ведь единица, разумеется, не равна четырем. Но это лишь мнимое противоречие, и читатель вправе воспользоваться примером, скажем, России образца 1995 – 99 гг. Всесильный президент и четыре ведущие партии ("большая четверка"), заседающие в обладающем относительно узким объемом реальных полномочий парламенте, – по-своему жизнеспособная конструкция, хотя и вызывающая множество нареканий. Аналогично, и в складывающемся мировом сообществе основная "исполнительная" власть может принадлежать одному геополитическому субъекту, тогда как значительно более скромная "законодательная" (в ООН или, что точнее, в плане репрезентации ведущих идеологий, позиций) – многим. Поэтому споры об одноплюсности или многополюсности современного мира – в значительной мере схоластические: два принципа отнюдь не исключают друг друга. Нетрудно сообразить, что если бы в послевоенном соревновании Запада и Востока по каким-то странным причинам верх одержал второй, то третьей мировой бифуркации соответствовала бы победа откровенного тоталитаризма, а не "стыдливого", непоследовательного, "лицемерного", как теперь. Западные лидеры, с молоком матери впитавшие либеральный образ мыслей, испытывают, так сказать, неловкость от своей современной исторической роли, ощущают ее внутреннюю фальшь и поэтому "мнутся" (возможно, временно), тогда как откровенным тоталитаристам не были бы присущи ни "раздвоение личности", ни "муки совести" – ведь своим внутренним идеалам и ценностям в случае мирового господства им изменять не пришлось бы. Кватерниорность в рамках последнего варианта оказалась бы не позитивной "физической", а только "идеальной" – см. в главах 1 и 2 о различии между количественным и порядковым числительными, о том, что политические "авангардисты", в частности коммунисты, представляют собой специфически "четвертый" тип политических сил, – зато политический монополизм отличался бы тогда жесткостью и буквальностью.

12 Речь может зайти не только об исламском фундаментализме, но и, как реакции на него, о ныне экзотическом христианском.

13 Собственно говоря, Германия практически никогда не переставала ходить по краю четырехчастного паттерна, до поры с переменным успехом редуцируя его до биполярного, или квазибиполярного. Так, фракционный состав бундестага в 1957 г.: ХДС/ХСС – 270 мест, СДПГ – 169 мест, СвДП – 41, Немецкая партия – 17. Помимо рассмотренного в разделе 3.6 примера Саксонии-Анхальт, четырем партиям удалось перешагнуть пятипроцентный порог на выборах 1994 г. в ландтаги Саксонии и Тюрингии (там и там – христианским демократам, социал-демократам, наследникам восточногерманской СЕПГ – Партии демократического социализма, и "зеленым"). В 1999 г. Германия выдвинула в Европарламент представителей также четырех политических сил: ХДС/ХСС, СДПГ, "зеленые", ПДС [452]. Описывая современную ситуацию в ФРГ, С.А.Леванский констатирует: "Тенденции к формированию в стране двухпартийной системы стали противодействовать тенденции к некоторому росту многопартийности и к созданию более широких и разносоставных коалиций" [177, c. 165].

Наверное, было бы несправедливо, если хотя бы вдогонку проведенным расчетам не сказать нескольких слов об уже существующих методах, т.е. о действующих электоральных теориях. Конечно, на сей раз затрагиваются лишь партийно-политические распределения, а не территориально-политические и геополитические. В статьях Г.В.Голосова [100] и Ю.Д.Шевченко [376] приведены краткие, но содержательные обзоры наличных подходов и результаты их испытаний на современном российском материале.

У Г.В.Голосова теории электорального поведения разделены на три основных группы. Первую образует так называемый "социологический подход", усматривающий механизм формирования партийных систем и соответствующих им карт избирательских предпочтений в типичных коллективных конфликтах, расколах, например, в оппозиции рабочего класса и буржуазии, в разделении по этническому и конфессиональному признакам, противоречиях между жителями центра и периферии и т.д. Среди разработчиков упомянуты такие видные фигуры как П.Лазарсфельд, С.М.Липсет, С.Роккан. "Теоретические основания "социологического подхода" разработаны весьма тщательно. Однако его эмпирическая адекватность – в частности, способность предсказывать исходы выборов в Западной Европе и, в особенности, в США – оказалась не очень высокой", – резюмирует автор.

Ко второй группе отнесен "социально-психологический подход" Э.Кэмпбелла и др. Здесь по-прежнему поведение избирателей рассматривается как преимущественно экспрессивное, но объектом, с которым они солидаризируются, считается уже не большая социальная единица, а партия. Признак партийной идентификации и самоидентификации считается в значительной мере инвариантным. Несмотря на несомненные успехи подобных теорий, они сталкиваются с трудностями при объяснении массовых сдвигов в избирательских предпочтениях. Это обстоятельство поставило под сомнение репутацию гипотезы об экспрессивности электорального поведения,(1) и в противовес ей были сформулированы предпосылки более рациональной мотивации.

Третья группа – "рационально-инструментальный подход". Э.Даунс, автор классической работы "Экономическая теория демократии", заложил в основу электорального поведения категорию выгоды: "Каждый гражданин голосует за ту партию, которая, как он полагает, предоставит ему больше выгод, чем любая другая". Впрочем, ведущую роль в оценках играют идеологические соображения. "Подобная трактовка расчета избирателей противоречила данным эмпирических исследований, отнюдь не свидетельствовавшим о высоком уровне идеологической ангажированности массовых электоратов. Да и в целом представление о рядовом избирателе, тщательно просчитывающем возможные результаты своего выбора на основе анализа огромного объема информации о партийных программах, с трудом согласовывалась со здравым смыслом", – отмечает со своей стороны Г.В.Голосов. М.Фиорина вносит важные коррективы, подставляя вместо сложной детальной оценки избирателем собственных выгод более интегральную и простую: люди твердо знают, как им жилось при действующей администрации. Жилось хорошо – голосуй за правительство, плохо – за оппозицию. Теория "экономического голосования" Фиорины предоставляет достаточно убедительную картину на материале американских и западноевропейских выборов, но сопровождается значительными разночтениями и разногласиями. Не вполне ясно, скажем, отталкивается ли выбор от оценки избирателями собственного экономического положения или важнее результаты работы экономики в целом (на почве США и Западной Европы вторая гипотеза удачнее согласуется с эмпирическими данными). Не решен также вопрос, что существеннее для избирателя – итоги прошлой деятельности правительства ("ретроспективное голосование") либо ожидания на будущее ("голосование перспективное").

Все перечисленные подходы были так или иначе опробованы и на почве восточноевропейских стран, включая Россию. К сожалению, они не внушили особого оптимизма по поводу их правомочности в случае переходных, не устоявшихся демократий. Социальный расклад на глазах изменяется, и об устойчивой социальной идентификации говорить затруднительно. Еще более переменчивы и "капризны" партийные предпочтения. Наконец, в период слома доминирующей идеологии население еще не овладело навыками надежного и оправданного учета собственных экономических выгод, да и сам экономический характер коллективной мотивации далеко не сформирован (то и дело дают знать о себе "идеальные" мотивы: так, в России до сих пор не остывает вопрос, стремиться ли к "величию" государства).

Вероятно, небесполезно провести хотя бы пунктирное сравнение с использованным нами подходом. Во-первых, в рамках последнего не возникает проблема, какова окраска сил, которые движут электоратом: экспрессивная или рациональная. В рациональном бессознательном сплавлены воедино оба компонента – и эмпатический (из-за бессознательности), и рациональный (из-за элементарной математичности). Во-вторых, отсутствует необходимость в априорных (по отношению к расчету) данных о социальной и партийной идентификации, тем более в оценке такой неоднозначной категории как экономическая выгода (насколько можно судить, даже среди профессионалов практически никогда не удается добиться единодушия в прогнозах, что принесет та или иная политика конкретным социальным группам: прогнозы всегда несут на себе печать партийной принадлежности или "школы" и вдобавок имеют обыкновение не оправдываться, о чем массам прекрасно известно ).(2) Несмотря на дифференциацию, социум, вернее его сознание, в значительной мере холистичен, о чем, в частности, свидетельствует феномен "универсальных" масс-медиа (общенациональных телеканалов, газет и т.д.). За представителей разных партий нередко голосуют похожие по социальному составу группы избирателей, их финансирование зачастую осуществляется из близких, если не одних и тех же источников ("не класть яйца в одну корзину" советуют практичные американцы). Единственное, что выглядит инвариантным как для одного и того же социума на разных хронологических отрезках, так и для столь непохожих друг на друга обществ, как американское и западноевропейские, с одной стороны, и восточноевропейские, с другой, – это их давняя образованность. Поэтому механизм рационального бессознательного, с моей точки зрения, производит впечатление более универсального и предпочтительного в ходе расчетов, см. сравнение теоретических цифр с реальными. Кроме того, он отличается простотой, что обычно относят к достоинствам ("ничего лишнего" рекомендуется со времен Оккама).

Ни в коем случае я не хочу отказаться без разбора от всех упомянутых электоральных теорий, напротив, некоторые из них представляются обещающими и полезными. Возможно, если импульсы рационального бессознательного рассматривать не только как синкретическое общее достояние, а дополнительно учесть специфику их действия в различных подгруппах избирателей, привнести и иные мотивации, концептуальная картина от этого только выиграет. Такой путь, однако, отвечал бы специализированным политологическим разработкам (наша книга к таковым не относится). К подобным синтетическим средствам целесообразно прибегать уже после того, как будет всесторонне изучен более тривиальный (пусть и более бедный) подход, предложенный в настоящей главе. Пока же этого не произошло, пока апробации не подвергнут более широкий спектр социумов и их состояний и, соответственно, не составлен репрезентативный список актуальных установочных парадигм, говорить об этом всерьез еще рано.