Чтение онлайн

Что мне делать с моей неожиданно вспыхнувшей… что это, как назвать? Лицо Андрея стояло у меня перед глазами. Я давно его знала, вот сейчас только увидела, чтобы, возможно, не увидеть больше никогда.

Что делать с Анной Михайловной? Она, кстати, так и не взяла мой новый номер телефона. Она, конечно, может взять у и. о…. Какая разница! Вряд ли теперь она будет мне звонить, писать. Что она мне напишет? Что она сожалеет, что так быстро уехала? Или, наоборот, что нехорошо встречаться сразу с двумя мужчинами? Ведь наверняка она именно так поняла Пашу… Трудно было понять это как-то по-другому…

– Русь, Русь, не спишь? – в темноте ко мне приперлась Лерка и села на кровать. – А классный какой парень! Я к нему в друзья ВКонтакте через тебя попрошусь, ага?

– Ага, – сказала я. С Леркой спорить бесполезно.

– Слушай, а как тебе Виктор Сергеевич? Понравился? Как он..? – Лерка не выбирала выражения, спрашивала напрямую.

Я промолчала.

– Руська, ну скажи, интересно же, он взрослый, как у вас все было, расскажи, я никому не скажу…

Я только перевернулась на другой бок. Не представляю, что мне теперь со всем этим делать. И, главное, посоветоваться не с кем. Попробовать найти Веру, что ли? Но не думаю, что то, что она скажет, мне поможет. Она сама никак не разберется с мужчинами, всем верит, все ее обманывают. Да и я совершенно по-другому отношусь к этому. Я рассчитываю только на себя. Я хочу учиться. Я буду учиться. Я не буду прозябать и спиваться.

Только вот как быть с Пашей, которого совершенно не устраивают мои планы? Попросить перевести меня в другой детский дом, например туда, куда отправили родственники Тасю? Ведь наша и.о. может найти ее в документах. Одно дело, я спрашивала для того, чтобы с ней общаться, – мне никто ничего не сказал, но если я попрошу перевести меня… На последние полгода, конечно, это будет трудно.

А вдруг там такой же Паша найдется, здесь хотя бы все знакомые, здесь есть Серафима – я убедилась, что она неплохо ко мне относится, даже скорее хорошо. Здесь есть Маша. Она маленькая, конечно, но ей тоже можно верить. Она хорошая и искренняя и верит тому, что я говорю. Это так важно, чтобы был кто-то, кто просто верит твоим словам. Не как Лерка, не как Паша. Ужасно, когда ты говоришь правду, а тебе не верят. Или видят тебя хуже, чем ты есть на самом деле. Почему уехала Анна Михайловна? Мы с ней толком двух слов не сказали. Мне так нужна была ее дружба. Лучше бы она никогда не приезжала, а просто писала и звонила.

Я извела себя мыслями и незаметно уснула. Приснился мне неожиданно мой папа, которого я и в лицо-то почти не помню. Узнаю, когда вижу, а так не помню. Всегда удивляюсь, что он такой маленький и… несимпатичный. Почему только мама за него замуж когда-то вышла? Пожалела, вот как я Пашу жалею?

Папа во сне все пытался отобрать у меня пакеты с подарками, которые привезла мне Анна Михайловна. «Ничего, голая походишь! – кричал он. – Ты же и так голая ходишь все время! Вон, насобирала себе хахалей! Опозорила папку!» А я пыталась чем-то закрыться, и мне было холодно, холодно, невыносимо холодно. Проснулась я рано, выспаться не удалось.

Холодно было оттого, что я, оказывается, оставила окно открытым, приоткрывала его перед сном, когда не могла уснуть – Лерка накурилась, и от нее остался тяжелый дух, когда она сидела, как приклеенная, у меня на кровати и все допытывалась до несуществующих подробностей моих отношений с Виктором Сергеевичем.

Я посмотрела на часы – половина седьмого, рань, все спят, даже галки и вороны во дворе, закрыла окно, но уснуть уже не удалось. Вот всегда так – в школу вставать трудно, а в субботу и воскресенье меня как будто изнутри кто-то толкает – тот же самый, кто не хотел никак вставать на неделе. Я полежала-полежала и встала. Я все-таки вчера разделась. Заставила себя, когда открыла проветрить.

Я побегала по двору одна, мальчиков так рано будить было жалко. Потом побегала еще по лесу. Добежала до ручья, умылась чистейшей ледяной водой. Вытереться было нечем, лицо горело после этого, но стало очень хорошо. И неожиданно, когда я бежала по тропинке, по которой не так давно шла на поляну, куда меня так наивно вызвал Паша, мне пришла в голову непривычная мысль. Может быть… мне сходить на службу, к отцу Андрею?

Два человека, с которыми я недавно познакомилась, имеют одно и то же имя. Два человека, к которым я прониклась душой… Про второго Андрея, сына Анны Михайловны, я только так могу сказать. Не знаю за что. Не знаю почему. Может быть, я ошибаюсь. У меня появилось знание на уровне чувств, ощущений – что он хороший человек.

Я где-то читала, что все девочки, когда влюбляются, объясняют маме прежде всего, что «он – хороший человек». Мне объяснять некому, я говорю это себе. Как я могу это знать? Ведь так можно судить только по поступкам. А он ничего не делал. Не знаю. Но мне так кажется. По его реакциям на слова Анны Михайловны, по нашему короткому разговору. По тому, как он совершенно не был шокирован словами Паши, значит, он ему не поверил. Просто смотрел на него как на безумца, а не на меня как на шалаву, в отличие от моего шефа Анны Михайловны. Или бывшего шефа, я уж не знаю, как теперь правильно.

Я не стала ждать завтрака, чтобы не сталкиваться с Веселухиным, быстро переоделась – хотела выглядеть в церкви поприличней, не быть в джинсах, как раз примерила одну из юбок, которую вчера привезла Анна Михайловна, оказалось – нет, для церкви она точно не пойдет. Для дискотеки, чтобы Веселухин гонялся за мной по всем темным углам, – в самый раз.

Я надела платье, которое никогда еще не надевала, мне его просто всучила Зинаида в прошлом году. Я вытянулась, оно стало чуть короче, не до самых щиколоток. Она как раз говорила, смеясь: «Может, к святым мощам куда поедешь, ты такая». А я еще удивлялась – к каким мощам, почему? Вот Зинаида почти угадала. Платье похоже на древнее, как носили на Руси много столетий назад, но, наверно, модное. Я видела похожее по телевизору у одной журналистки, когда она приходила на телешоу.

Суета с платьем как-то отвлекла меня от мыслей, из-за чего я хотела пойти на службу. Но я вышла на улицу, и то ощущение вернулось. Было очень рано, тихо, даже дядя Гриша еще не встал, я вылезла в боковую калитку, а точнее, там, где мальчишки когда-то отковыряли часть забора, дырку заколотили, но не плотно. И сейчас мы пользуемся этой дыркой, называя ее между собой «калиткой», все так привыкли.

Я быстро шла по просеке, по заиндевевшей после ночи траве, было довольно зябко, и вспоминала один разговор о счастье, который затеяла Серафима в прошлом году. Или он затеялся сам, как-то так вышло. Мы писали сочинение по Достоевскому, написали плохо, формально, в основном все списали из Интернета, было несколько совершенно одинаковых сочинений. Русичка поделилась с Серафимой, а та, как классная руководительница, решила провести плановое мероприятие на каникулах, которое так и называлось «Разговор о счастье», вместо обещанного похода в кино.

На каникулах наш класс обычно ходит в кино. На билет нужны деньги, домашним дают родители, а нам выделяет школа как на культурное мероприятие, правда, только в том случае, если никто не подрался, не попал в полицию, не послал учителя или воспитателя матом. Сейчас бы мы пошли, если бы не это сочинение. Поэтому на «разговор о счастье» идти вообще никто не собирался. И – удивительно – пришел почти весь класс. Просто потому что и домашним детям тоже на каникулах в поселке деться некуда. А уж нам-то и подавно. Тем более мальчики рассчитывали, что Серафима, «страшная снаружи, добрая внутри», устроит потом чаепитие, принесет из дома что-нибудь вкусное, как она порой делает.

Сначала никто не хотел ничего говорить. Она спросила: «Кто как представляет себе счастье – свое собственное?» Кто-то стал отшучиваться, остальные молчали. Серафима подняла одного, другого, поняла, что так не получится. И тогда она придумала: попросила нас написать записки, не подписывать их, а поскольку она отлично знает наши почерки, разрешила писать печатными буквами, если кто-то уж совсем не хочет откровенничать. И – удивительно – все согласились и стали писать. Я тоже. Кто-то справился за пять минут и занялся, как обычно, телефоном. Кто-то сидел и писал. Я думала долго, а написала довольно быстро. Потом мы сдали записки, и Серафима спросила: