Чисто Питерская Хтонь
Шрифт:
– Лер… — Соболев качает головой и возвращается к уже подостывшей пышке.
– Да погоди, — она отодвигает тарелку к краю столика, и сама придвигается ближе. — В общем, люди здесь живут давно. Живут, обижаются друг на друга, обиды эти порой с детства в себе носят. И все эта энергия…
– Уходит в землю, ведь человечество сейчас очень заземлено, — догадывается Костя.
– А это ты знаешь, — фыркает Лера.
– Ладно-ладно, молчу.
– Да все просто, энергия действительно накапливается в земле. И если ее не сдерживать, не уследить, то в какой-то момент она рванет.
– А прыгать…
– Да, это и есть ритуал сдерживания. Нет, не сдерживания, какое-то другое слово, — тяжело вздохнув, Лера берет еще одну пышку и запихивает в рот. — Боги, ну почему так вкусно.
– Погоди, но девочки из моего класса делали также, а они вряд ли ведьмы. Совершенно точно даже не с боку припеку, — хмурится Костя, он-то уверен, что один такой на всю школу, кто смог в Академию поступить.
– Ну да, завирусилось, получается. Бывает, — Лерка запивает пышку черным чаем. — Коренных народов среди волшебников не много, а так магия ритуала усиливается. Получается, даже лапотники бывают полезными.
– Лапотники? — снова напоминание, что Лера хоть и учится с ним в Академии, а все равно не такая, как все студенты. Она старается вливаться, но нет-нет, а пролезет какое-то такое словечко. Деревенское, что ли.
– Те, кто не могут в магию, — кивает Лера.
– Ну то есть бездари?
– Ага.
– Слово-то какое, — Костя откладывает пышку так и недоев. — Слушай, а другого способа справиться с этим злом злодейским нет? Ну, понадежнее?
– Разве что отправить всех на психотерапию. Поголовно, — фыркает Лерка и забирает Костину недоеденную пышку. Секунда и той уже нет.
– Ну да, действительно, — задумчиво тянет Костя и отпивает уже порядком остывший чай.
***
Чертыхнувшись Лера поднимает ворот пальто и натягивает шарф на уши. В голове только проклятья и желание закурить. Проклясть хочется все начиная с вечно не убранного снега, что упрямо превращается с болота грязи, заканчивая катком, в который все это безобразие превращается, стоит градуснику показать ниже нуля. Можно было бы решить, что Лере просто не нравятся промокшие от слякоти ноги. Или то, что от этих температурных качелей, что город устраивает голова тяжелая, хоть не поднимай, но нет. Она проклинает и себя, и свою привычку одеваться легко и незамысловато, будто самое страшное, что ей грозит это небольшой дождь и плюс шесть градусов европейской зимы. А не питерские снегодождь по щиколотку.
«Ты же русская, у вас всегда холодно, ты не должна мерзнуть», звучит в голове французскими голосами. Лере от них отмахнуться хочется точно так же, как от ветра, из раза в раз швыряющего почему-то острые капли дождя в лицо. Светлые пряди то и дело лезут в глаза, и Лера, все еще непривыкшая к длине недавно обстриженного каре, снова проклинает себя даже за это решение.
Остановившись у арки, ведущей во двор-колодец, она осторожно заглядывает внутрь. У дверей парадной, как всегда, дежурят извечные старушки. Будто дел у них других нет, кроме как голубей кормить. Слушать охи и ахи о том, как она изменилась, совершенно не хочется, и Лера достает из кармана пачку сигарет, в надежде, что пяти минут хватит и они разойдутся по домам.
Щелчком пальцев поджечь кончик сигареты и затянуться, смачно так с удовольствием. Все, что ей прямо сейчас нужно. А еще придумать, как уговорить бабушку уехать из этого города забытого богами. Да поскорее.
Будто бы гром над головой прокатывается по крыше грохот. Лера, подавившись дымом, отступает на шаг, второй. С противоположной стороны улицы долетает крик «берегись» и тут же тонет за шумом ледяных обломков, врезающихся в то пятно света от фонаря, в котором Лера стояла еще секунду назад. Но сердце стучит еще громче, будто бы прямо в голове и ритм в уши отдается.
К ней кто-то подбегает, трясет за плечи, кричит. Но она не слышит. И ответить ничего не может. Воздуха не хватает. Нет, ей не нужна скорая. Нет, вызывать полицию точно не нужно. Какой иск к коммунальщикам? Вы о чем? Какая компенсация? Какой ущерб?
Время идет, дни тянутся, а город все не прощает. Она поняла это сразу, когда такси, на котором ехала из аэропорта, сломалось, а второе так и не прибыло на вызов. Третье окатило с ног до головы тающей жижей, сумасшедшим коктейлем из соли, грязи и реагентов. Город не принимает Леру обратно, вряд ли уже примет. И это может превратиться в проблему.
***
– Соболев! – окрик начальника застаёт врасплох, Костя подпрыгивает на стуле и будто просыпается. – По вашему отделу всё готово?
– Учения по отлову волшебных тварей проведены, сотрудники проинструктированы, снаряжение все получено, уже на складе. Обмундирование там же, – Костя чеканит, смотрит перед собой, представляя список задач.
– Все бы так заранее готовы были, да, Копенко? – язвит Хухулев.
– Чуть что так сразу Копенко! – Ленька бурчит под нос. – Разрешили бы снег магией убирать, так мы б его… – начальник, вылитый Завулон, смотрит грозно, Лёнька краснеет и замолкает.
«Так странно», – думает Костя. Ведь логично, если б он на Гесера был похож. У нас здесь как-никак силы света, готовятся дать отпор духам тьмы.
– Соболев, сегодня наблюдателем вместо большухи будет… – Хухулев стучит по столу пальцем и просматривает толстый ежедневник, – внучка ее. Имя не помню.
– Да какая разница, чудики и чудики, – где-то справа смеются. Костя смотрит только перед собой, а по голосу не может определить, да и не надо.
– А она разве не твоя однокурсница, Соболь? – подначивает Ленька.
– Лера? – хмурится Костя, а у самого только и пульсирует в голове «Лера приехала».
– Ну раз там такие плотные знакомства, значит, Соболев, проследи, чтоб без скандалов в этот раз. Возражения есть? Возражений нет. Свободны. А мне ещё с губером…
Костя собирает в папку с гербом пустые листы, на которых так ничего и не написал, хлопает по спине Лёньку и выходит из кабинета. Годы академии, красный диплом, практика-практика-практика, чтобы взбесившихся котов, да козликов отлавливать? Допустим, бездарей напугает, если их детей вдруг сожрёт гигантский кот. Древней живности не объяснишь, что это не дети непослушные, это правила игры за тысячелетия изменились.