Чтение онлайн

Титус припомнил все странности нескольких последних дней и кивнул.

— Я думал, это связано только со мной, — признался он. — Я чувствовал… что меня словно кто-то преследует… пытается меня достать…

Синьор Стрега-Борджиа поднял голову от теста, которое уже стало напоминать нечто такое, что можно положить в рот, а не отправить в помойное ведро, и спросил:

— Как поживает твой лук, Титус?

— Хм… да… замечательно. Мягкий и золотистый, — наугад ответил Титус и добавил шепотом: — И что, по-твоему, нам надо делать? Рассказать папе?

— Нет. Ни в коем случае. Когда речь заходит о странном поведении начинающих ведьм, суждения твоего отца несколько, скажем так, неадекватны. По его мнению, черная магия — это просто чуть более темный оттенок белой магии, он видит разницу в оттенке, а не в морали… — Ток вздохнул и заговорил громче: — Кстати, мне кажется, твой лук почернел, а не подрумянился.

— РАДИ БОГА, ТИТУС! — взревел Лучано. — Неужели я не могу доверить тебе даже такую простейшую вещь, как подрумянить лук? Как же, черт возьми, ты собираешься кормить себя сам, когда оставишь этот дом, если ты не можешь выполнить даже самую элементарную кулинарную процедуру? Если так пойдет дальше, ты умрешь от голода, не дожив и до тридцати.

Нож выпал из рук Пандоры и упал на каменный пол с леденящим душу звоном.

Лица детей сделались пепельно-серыми.

— Что это с вами такое? — Лучано ударил кулаком по комку теста для пасты, отчего в воздух поднялось облачко муки. В наступившей тишине Ток выскользнул в палисадник, тихонько прикрыв за собой дверь. — Титус, caro mio, — Лучано, полный раскаяния, схватился за голову. — Прости, что накричал на тебя. Я полный идиот. Если ты не хочешь готовить, что ж… ты имеешь полное право. С дедушкиными деньгами тебе никогда и не придется заботиться о стряпне. Ты сможешь нанять лучшего повара Европы, если только пожелаешь, и твоей единственной проблемой будет не заплыть жиром…

С носа Титуса одна за другой закапали слезы, с шипением приземляясь на дно сковороды с почерневшим луком.

— Папа… — Пандора попыталась перевести беседу в другое русло. — Я порезала зелень… хм… Что мне делать теперь?

Но Лучано, жестом призвав ее к молчанию, продолжил прогулку по минному полю опасной беседы.

— Сколько осталось-то? По-моему, около недели, не так ли, Титус? Я уже договорился с одним поверенным насчет обеда. Он придет сегодня, и мы обсудим в приватной беседе, куда лучше инвестировать твои деньги. Мне кажется, не стоит держать их в свинке-копилке, правда?

Титус уставился в сковородку с подгоревшим луком, словно в ней одной таился ответ на все мучившие его вопросы.

— Титус, ради всего святого, приободрись. — Лучано с энтузиазмом взмахнул руками, едва не зацепив голову Пандоры. — Ты только подумай: сколько ребят твоего возраста имеют такое количество денег в банке, что можно покупать новую машину каждый год? И это на одни только проценты! И не просто любую машину; с такими деньгами ты можешь купить…

— «Астон Мартин», — подхватил Титус деревянным голосом.

— Я тебя умоляю. Я все-таки итальянец, помнишь? — Лучано издал презрительное «пффф». — Только не «Астон Мартин», нет. «Феррари», «Мазерати», что-нибудь одухотворенное…

— Ффу-у, только не надо о духе, — вмешалась Пандора, пользуясь возможностью прервать бестактные излияния отца. — Если это тот дух, который исходил от ланча, приготовленного Мари Бэн, то я хотела бы остаться бездушной тварью до конца жизни…

— У машин нет души, — согласился Титус, соскребая подгоревший лук в помойное ведро, и с грохотом бросил почерневшую сковороду в мойку. Пандора позади него заскрипела зубами. Она отчаянно пыталась помочь, но, похоже, отец и брат твердо вознамерились совершить словесное самоубийство…

— Боже, сынок, неужели обязательно принимать все так буквально? — Лучано оставил свое тесто на столе и направился к кладовке. — Титус, помоги мне. — Он достал стремянку из-за ларя с мукой и подтащил ее к полкам, на которых ровными рядами стояли банки с джемами и приправами; некоторые из них были столь почтенного возраста, что совершенно почернели. Взобравшись по лестнице и опираясь о полки для поддержания равновесия, Лучано обернулся, чтобы убедиться во внимании сына.

— Посмотри, Титус. — Лучано потянулся и достал банку с джемом, матерчатая крышка которой была перевязана желтой пальмовой веревкой. Он вгляделся в рукописную этикетку на банке и прочитал: — «Август 1989. Клубника, консервированная в шампанском» — неразборчивый почерк твоей матери…

— Ну и?.. — Титус недоуменно смотрел на отца.

— Титус, — вздохнул Лучано, — содержимому этой банки почти столько же лет, сколько тебе. Пока твоя мама и я собирали эту клубнику в саду, ты болтался у меня за спиной в переносной колыбельке. Вообще-то, если память меня не подводит, ты обмочил мне рубашку на спине и вознамерился сделать меня лысым, выдергивая волосы целыми пучками.

— Ммм… — пробурчал Титус. Затем, пытаясь показать, что находит «взрослые разговоры» неимоверно скучными, добавил: — А суть-то в чем?

— А вот в чем: эта банка содержит память об одном из счастливейших дней моей жизни. — Лучано любовно погладил банку. — Погода была жаркой и сухой, вокруг не летало ни мошки, твоя мама надела белое льняное платье, все мои волосы еще были при мне, мой первенец ворковал у меня за спиной, мы собирались спуститься к заливу, поесть клубники и выпить немного шампанского…

— А что в остальных банках? — Титус бросил хмурый взгляд на прогибающиеся под тяжестью банок полки.

— Много чего. Половина полки заставлена айвовым желе, сваренным вскоре после рождения Пандоры, и… — Лучано указал на большую сине-белую фарфоровую банку на одной из нижних полок, — конфитюром, который мы начали делать после того, как появилась Дэмп. К тому времени мы уже стали специалистами в консервировании. Собственно говоря, мы стали специалистами и по детям.

Титус моргнул. Как можно думать о подобных вещах? Это просто невыносимо…

— Можно я пойду? — пробормотал он, глядя на носки своих ботинок.

— Титус… — Лучано слез со стремянки и тяжело опустился на нижнюю ступеньку, — почти тринадцать лет прошло с тех пор, как я впервые взял тебя на руки. Ничто из сказанного или сделанного тобой не сможет изменить те чувства, которые я испытывал тогда и испытываю теперь. Конечно, ты можешь, конечно, дать мне понять, что считаешь меня самым скучным из всех старых пердунов, можешь закатить глаза и молить бога о том, чтобы я внезапно окочурился, но для меня это не имеет никакого значения. А имеет значение только то, что с тех пор, как ты и твои сестры появились на свет, мы стали семьей. И ты сколько угодно можешь отрицать это, но семья является частью твоей души.