Чтение онлайн

Большевики заранее, еще задолго до убийства Мирбаха, планировали избавиться от своих союзников, используя для этого ими же созданный предлог, они также заранее стягивали верные им войска в Москву, готовясь к разгрому эсеров, к ликвидации так называемого восстания, которого на самом деле и не было. Никаких документов о причастности к террористическому акту руководства партии левых эсеров обнаружено не было. Закономерно задать основополагающий вопрос римского права: «Cui prodo? Cui bono?», то есть кому это было выгодно? А выгодно было отнюдь не левым эсерам, а только большевикам.

Они мобилизовали единственное воинское соединение, оставшееся верным им, — латышских стрелков под командованием И. Вацетиса (да и за ним они внимательно и тайно присматривали), — и направили его на разоружение левоэсеровского отряда Дмитрия Попова, находившегося в бывшем морозовском особняке в Большом Трехсвятительском переулке.

Предварительно туда отправился Дзержинский с тремя спутниками, которые обыскали весь дом (разбив при этом несколько дверей) и нашли там нескольких членов Центрального комитета партии левых эсеров. Он объявил двух из них арестованными и намеревался одного расстрелять. Естественно, его тут же скрутили и заперли в одной из комнат.

Отряд Попова, находясь в особняке, попросту бездействовал, никакого «восстания» не происходило, а все поведение левых эсеров объясняется лишь самозащитой от большевиков, которые арестовали фракцию левых эсеров на заседании съезда Советов, происходившего тогда в Большом театре. Бойцы отряда Попова не предприняли ни малейшей попытки их освободить, но и более того, никак не препятствовали передавать с телеграфа подстрекательские телеграммы Ленина в провинцию, призывавшие арестовывать левых эсеров.

Туманным утром 7 июля 1918 г. части латышской дивизии под командованием И. И. Вацетиса начали наступление на главный опорный пункт в Большом Трехсвятительском переулке. Точное число «восставших» неизвестно, советские историки называют самые разные цифры — и 2000, и 800, и 600 человек, но все они представляются значительно завышенными. Их было, вероятно, не более 150–200 человек. Латышские части в составе 3500 человек, поддержанные несколькими орудиями, расположились на подступах к морозовскому особняку. Одно из них втащили на высокий холм к Владимирской церкви и поставили внутри ограды.

Начался пушечный обстрел прямой наводкой: было выпущено несколько десятков артиллерийских снарядов, «которые великолепно пробивали стены и разрывались внутри» — большевики не придавали никакого значения тому, что в особняке находились Дзержинский и его товарищи. Но он уцелел и позже докладывал: «…Вдруг раздался страшный грохот и треск. Дом зашатался. На нас посыпалась штукатурка с потолка и карнизов, разбились стекла, дверь отворилась и повисла. Мы вскочили. По нашему дому трахнул артиллерийский снаряд. Суматоха началась отчаянная. Все повскакивали и кричали, ничего не соображая. Кто хватался за ружье, кто бросал его; все метались, били рамы, выпрыгивали из окон. Я вышел в соседнюю комнату и подумал: „Надо сейчас уходить”. Мы вошли в комнату, где не было полстены; через эту пробоину мы выскочили на улицу, замешались в толпе и быстро скрылись, вскоре достигнув расположения наших войск».

В полдень 7 июля все было кончено: Вацетис известил Ленина о том, что левые эсеры разбиты и бегут к Курскому вокзалу.

Так, 7 июля 1918 г. началось безраздельное господство одной партии, назвавшей себя «умом, честью и совестью нашей эпохи», прекратившееся только через 73 года.

В бывшем морозовском владении в 1931–1932 гг. было построено здание для машиностроительного вечернего рабочего института имени И. И. Лепсе по проекту Ф. С. Ревенко. Позднее здесь находился Торфяной институт, Институт электронного машиностроения, а теперь Институт электроники и математики.

На крутом повороте Хохловского переулка, ведущего к Бульварному кольцу, стоит церковь Троицы, «что в Хохлах». Считается, что так назвали эти места по украинцам, селившимся здесь с начала XVII в. (сравнительно недалеко отсюда находилось Малороссийское подворье на Маросейке № 9), отчего и сам переулок получил такое название. Он назывался и Садовническим — по садовникам, жившим недалеко от садов, разводившихся здесь.

Известный историк московских церквей М. И. Александровский считал, что основательницей храма надо считать мать царя Михаила Романова, великую старицу Марфу, которая строила его в память пребывания в Троицком монастыре в 1613 г.

Известно, что церковь находилась здесь в 1638 г., а по книге 1657 г. она названа каменной, но со временем пришла в ветхость. Новое здание церкви было выстроено женой окольничего И. И. Чирикова Евдокией Абрамовной, дочерью Абрама Никитича Лопухина. Она, «сетуя безутешно о кончине дочери своей Неонилы, в цвете лет своих скончавшейся, заложила 1696 года апреля 1-го ныне видимый нам храм и на отстроение оного употребляла изготовленное для замужества дочернее приданое», — рассказывает историк А. Ф. Малиновский. В трапезной — придельные храмы Владимирской Божьей Матери (одновременный храму) и Дмитрия Ростовского, освященный в 1757 г.; колокольня относится к середине XVIII в. Это типичный образец «нарышкинского барокко» с его композицией восьмериков на четверике, сочетанием белых орнаментальных деталей и кирпичных стен, резных наличников, угловых колонок.

По словам автора «Очерков Москвы», опубликованных в «Историческом журнале» в 1893 г. Д. А. Покровского, в прошлом веке Троицкая церковь славилась своей феноменальной бедностью, ибо приход ее был небольшой, да в нем жило и немало иноверцев: «Митрополит Филарет, до тонкости знавший материальные обстоятельства подведомаго ему духовенства, обнаружил и в этом отношении редкую находчивость, и даже этим печальным фактом церковно-приходского обнищания сумел воспользоваться ради административно-епархиальных целей: наметив несколько таких убогих приходов в разных уголках столицы (кроме Троицкого Хохлов ского, подобною же нищетою славились приходы: Рождества в Симонове, Николы в Котельниках, Покрова в Голиках, Климента на Пятницкой, Рождества в Лужниках (Девичьих), — он надумал обратить их как бы в исправительные колонии для тех членов своего клира, которые своею жизнию и поведением или какими-либо служебными проступками навлекали на себя его начальническое неудовольствие. Чуть в чем-либо проштрафился священник или дьякон какого-либо богатого прихода, но уж ненастолько, чтобы стоило принимать относительно его радикальные меры, митрополит тотчас прописывал ему паллиатив в форме перевода в какой-нибудь из таких вот приходов. Лекарство в большинстве случаев действовало отлично: сразу заметив, что за его единоличные грехи расплачивается вся семья, наказанный образумливался, начинал вести примерную жизнь и, помаявшись годик-другой на голодном положении, у того же митрополита перепрашивался на другое, более доходное место. Не один факт подобного рода знаем мы из тогдашней жизни московского духовенства».

Троицкая церковь дожила до советского времени, и только в мае 1935 г. ее передали Музею антропологии МГУ для размещения больших остеологических и археологических коллекций. Впоследствии в здании находились различные учреждения, а в 1991 г. там возобновили службы. В ходе реставрации над куполом поставлен прекрасной работы крест, восстановлены наличники, вновь засияли изразцы, выполненные, возможно, знаменитым мастером Степаном Полубесом.

На противоположной стороне переулка сохранился любопытный памятник XVII в. — каменные палаты (№ 7), выстроенные «глаголем» (то есть в виде буквы «г»), принадлежавшие дьяку Емельяну Украинцеву, известному дипломату петровского времени, возведенные им, по всей вероятности, в конце 1680-х — начале 1690-х гг.

Он еще молодым стал приказным дьяком, потом перешел на дипломатическую службу, где проявил недюжинные способности: он выполнял множество важных поручений, отправляясь в Швецию, Польшу, Данию, Голландию. В 1681 г. Украинцев получил один из высших чинов в Московском государстве — думного дьяка и долгое время руководил внешней политикой. В 1689–1699 гг. он управлял Посольским приказом. В «Дневнике путешествия в Московское государство… в 1698 г.», который вел секретарь посольства Иоганн Корб, «Емельян Игнатьевич Украинцев, думный дьяк Посольского приказа, тайный советник и канцлер… вырос на поприще государственной деятельности, был послом при правительстве голландских чинов и везде оставил по себе следы особенного благоразумия. Ведя дела счастливо и похвально, Украинцев так прославился мудростью, что тем возбудил зависть соперников. По гнусным клеветам государю на Украинцева со стороны некоторых его противников жизнь Украинцева неоднократно подвергалась опасности; но, по Божией милости, Украинцев избегнул расставленных ему сетей и когда ясно доказал, что поступками его руководило благодушие, то государь (Петр I. — Авт.), дотоле возбужденный против него наветами его недоброжелателей, преложил гнев на милость. Украинцев был признан чуть ли не самым способным из всех москвитян, опытным в управлении государственными политическими делами, так как заботливым исполнением возложенного на него дела».