Чтение онлайн

Открываю дверь и, внезапно испугавшись, сначала смотрю на пол. Может быть, Ева никуда не уезжала. Может быть, она все время оставалась здесь, просто никто не искал как следует. Или тетя упала и до сих пор лежит, мучаясь от нестерпимой боли.

— Ева, — повторяю я и боюсь того, что могу увидеть за дверью в последнюю комнату. — Ева, ответь.

Я боюсь найти ее на полу с переломанными костями. Или еще хуже… Я зажмуриваюсь, отгоняя эту мысль. Но, когда открываю глаза, никого не вижу. Всего лишь комната, какой я оставила ее в тот год, когда мне исполнилось семнадцать. Знакомое покрывало с индийским рисунком, которое Линдли купила на Гарвард-сквер, лоскутное одеяло, сложенное треугольником в ногах кровати. На противоположной стене — картина. Ее нарисовала сестра за год до смерти, в черных и синих тонах. Золотая лунная дорожка на глубокой воде. Это сон, который видели мы обе. Картина называется «Путь к луне».

Я подхожу, смотрю на рисунок и вспоминаю многое: например, как Линдли нарвала в саду у Евы огромный букет и получила за это нагоняй, потому что повыдергала почти все однолетники. Она украсила ими мою комнату на Острове желтых собак в день моего возвращения и слегка перестаралась: цветы были повсюду. Мэй сказала, что в доме пахнет как на похоронах и у нее от этого разболелся живот. Линдли подумала, что, если кому-то становится дурно от твоих художественных изысков, это само по себе неплохо. Сестра решила, что это даже забавно, и у нее появилась идея. Она заставила меня надеть платье и лечь на кровать в позе покойницы, с цветами на животе, как Офелия на картине Милле. Линдли сказала, что я отлично смотрюсь в виде трупа, и начала рисовать. Но я все испортила, потому что непрерывно смеялась и цветы дрожали.

Я немедленно возвращаюсь в настоящее, заслышав шаги на ступеньках.

— Вот ты где, — говорит Ева. Она даже не запыхалась.

Я оборачиваюсь. На ней старый цветастый халат, я его помню. Тетя как будто не изменилась со времени нашей последней встречи, когда она приезжала в Лос-Анджелес в составе какого-то клуба любителей цветоводства на Фестиваль роз.

Я начинаю плакать — так рада ее видеть. Шагаю к ней, и у меня кружится голова.

— Лучше сядь, иначе упадешь. — Ева с улыбкой протягивает руку, чтобы поддержать меня, и помогает дойти до кровати. — Ты скверно выглядишь.

— Хорошо, что с тобой все в порядке, — говорю я, сворачиваясь клубочком на постели.

— Конечно, в порядке, — отвечает она, будто ничего не произошло, и накрывает меня лоскутным одеялом. Хотя и без него слишком жарко, я не возражаю. Это ритуал утешения, Ева проделывала его много раз.

— Я думала, ты умерла… — Я всхлипываю от усталости и облегчения. Так много хочется сказать! Но Ева шикает и уверяет, что она «свеженькая как огурчик», что мне нужно хорошенько отдохнуть и что «утро вечера мудренее». Конечно, надо позвонить Джей-Джею и Бизеру и сказать, что все в порядке, но голос Евы меня убаюкивает, и я засыпаю.

— Спи спокойно, — говорит тетя, прочитав мои мысли — так, как всегда это проделывала. Она изгоняет из моей головы тревоги и создает умиротворяющие образы. — Утро вечера мудренее. — Ева идет к двери, потом оборачивается. — Спасибо, что приехала. Я понимаю, тебе было нелегко. — Она достает что-то из кармана халата и кладет на столик у кровати. — Хотела послать это вместе с подушкой, но я стара и память уже не та, что раньше.

Подчиняясь ее приказу, я начинаю засыпать. Мне снится, что я лечу вверх по лестнице, на смотровую площадку, а потом парю над гаванью. Из путешествия в никуда возвращается прогулочная яхта, на борту толпа загорелых туристов. Солнце садится, над Островом желтых собак поднимается молодой месяц, на нашем причале стоят женщины, которых я не узнаю. Потом слышу рев сирены. Яхта разворачивается, и я просыпаюсь в своей постели. Два гудка значат, что корабль заходит в порт. По этим сигналам можно сверять часы. Сирена звучит три раза вдень, когда яхта возвращается в Салем после круиза, — в полдень, в шесть часов и в полночь. Это ее последний вечерний рейс.

Проснувшись, я смотрю на столик, ожидая увидеть там записку. Вместо этого вижу свою косичку. В тот день, когда Ева ее отрезала, она мне почти до пояса доходила, а теперь едва достигает плеч. Я беру ее. Косичка мягкая, больше похожа на волосы Линдли, чем на мои. В ней прядки разных оттенков, точно годовые кольца на дереве: посветлее — летние, потемнее — зимние. Косичка перехвачена на одном конце выцветшей ленточкой, завязанной бантом, а на другом — старой резинкой, которую надела Ева, когда остригла меня, и заплетена очень туго, словно в попытке удержать непокорные волосы.

Ева всегда говорила, что волосы полны магии. Не знаю, у всех ли так, но это правда в отношении Мэй.

Моя мать отказывалась покидать Остров желтых собак надолго. Именно поэтому возила нас стричься не в Салем, а в парикмахерскую в Марблхеде, в нескольких шагах от причала.

От старого мистера Дулинга всегда крепко пахло виски и жареным и немного — камфарой. Всякий клиент, пришедший стричься до полудня, рисковал получить травму. Поговаривали, будто мистер Дулинг однажды отрезал какому-то мальчику ухо. Мэй твердила, что не верит в эту байку, тем не менее всегда приводила нас после обеда, когда руки у парикмахера не дрожали, а алкогольная дымка улетучивалась вместе с висящим над гаванью туманом.

Стрижка Мэй была настоящим представлением в масштабах Марблхеда. Городские ребятишки толпами стояли на улице и глазели на то, как мистер Дулинг проводит тонкой расческой по ее волосам. При каждом проходе гребень застревал и останавливался. Парикмахер рылся в волосах, пытаясь их распутать, и извлекал то обточенную морем стекляшку, то ракушку, то гладкий камушек. В одном особенно большом колтуне обнаружился морской конек. А однажды мистер Дулинг даже нашел почтовую открытку, посланную с Таити на Беверли-Фармс. На открытке были две полинезийки с длинными прямыми волосами, прикрывающими обнаженную грудь. Не знаю, что заставляло парикмахера вздыхать — их разнообразные прелести или безупречные волосы, которые, возможно, не таили никаких сокровищ в отличие от волос Мэй, но зато и не требовали целой бутылки кондиционера за раз.

Мы с матерью начали отдаляться друг от друга именно во время стрижки — не ее, а моей. Первой подстригли Мэй, следующим был Бизер — ему сделали прическу под названием «Ветер люкс», которая обошлась почти в пять долларов. Для нее требовался тюбик геля, чтобы волосы спереди стояли торчком.

Мне никогда не нравилось стричься: во-первых, потому что по улице шныряли портовые крысы, которые наблюдали за происходящим, а во-вторых, потому что у мистера Дулинга сильно дрожали руки. Однажды я залепила уши пластырем, прежде чем идти в парикмахерскую: решила, что так будет труднее их отхватить, если мистер Дулинг промахнется, — но Мэй меня застукала и заставила снять пластырь.

Хотя я и не любила стричься, до тех пор это не особенно мне претило. Я наблюдала за тем, как мистер Дулинг выуживает ножницы из синей лохани и вытирает их фартуком. Но после первого же щелчка лезвий меня будто ударило электрическим током, и я вскрикнула.

— Что случилось?

— Больно!

— Где больно? — Мэй осмотрела мою голову и уши. Не найдя повреждений, повторила: — Где тебе больно?

— Волосы.

— У тебя болят волосы?

— Да.

— Отдельные волосы?

— Не знаю.