Чтение онлайн

— Да как же тебя с ним судьба свела?! — удивилась Ольга.

— Слушай. Наш колхоз поставлял в город одной воинской части капусту, овощи. И я не раз бывала. Он, мой-то суженый, старшиной там служил. Бравый. Заметил. Потом как-то к нам на гуляние приперся… Когда демобилизовался — увез. Уже жену. Беременную.

— В Минск? — спросила Ольга и спохватилась: невзначай коснулась больного места.

Иру, похоже, упоминание Минска не задело. Спокойно ответила:

— Сначала в свою деревню, а после уж туда перебрались… — запнулась и добавила глухо: — На свое несчастье.

Только теперь Ольга заметила набежавшую на ее лицо тень. Но Ирина тотчас попыталась замять свою печаль шумным возгласом:

— Вот так и бывает, Оленька: не знаешь, где тебя поджидает радость, где — беда!

Зимними вечерами часто забегала к Ольге на минутку молодая колхозница Анна Зуева. Муж ее был на фронте с первых дней войны. В бесхитростных беседах с Ольгой она рассказала, как недружно жила со своим Толиком, как постоянно ревновала его к девчатам. Он мужик веселый, гармонист, без него не обходились ни одна свадьба, ни одни крестины. За двухлетнюю семейную жизнь Аня много наговорила ему недобрых слов, и теперь совесть не давала ей покоя.

— Ольга, милая, — плакалась Аня, — как вспомню — ни за что накидывалась на него, на родненького, так сердце и заноет. Вернись он домой сейчас, пускай израненный, уж так бы я любила да берегла его! Краше моего Толика на всем-то белом свете никого нет!

Аня читала Ольге все мужнины письма и ни одного своего не отправила ему, не посоветовавшись с Ольгой. А у той откуда только брались нежные да ласковые слова, которые подсказывала она Ане! Бывало, после Ольгиных размышлений — как бы она написала Толе — Аня заново переписывала свои письма и все приговаривала:

— Чудно: в душе у меня, поверишь ли, совсем-совсем похожие на твои мысли зачинались, а только я за карандаш — улетучивались куда-то.

Ольга же, сочиняя вслух письма к неведомому ей мужу Ани, видела перед глазами своего Васю, и слова такие лились душевные, такая тоска жила в них и такая любовь горела, что Аня, слушая Ольгу, не могла сдержать слез. Вместе с нею плакала и Ольга над своей и чужой судьбой.

За советами к Ольге приходили многие колхозницы-солдатки. Она вроде бы приворожила их к себе сердечным вниманием к скупым бабьим жалобам, к тоскливым откровениям.

До замужества Ольга окончила восемь классов, работала несколько лет на телеграфе — сначала почтальоном, потом телеграфисткой. Среди женщин «Авроры» она была, пожалуй, самой грамотной, если не считать агронома Машу Зорину. Но и девятнадцатилетняя Маша признавала Ольгу за авторитет для себя во всех житейских вопросах. Иногда она давала Ольге книги Льва Толстого, Ромена Роллана, Шолохова, Куприна. Ольга теперь словно другими глазами смотрела на содержание многих произведений, читанных ранее, и удивлялась, как чтение помогало «причесывать», настраивать на хороший лад чувства. Взгляды ее и Маши на прочитанное, на поведение героев почти всегда сходились. Они обе жалели Анну Каренину, оправдывали шолоховскую Аксинью, много и справедливо говорили о расчетливой, бессердечной Шурочке из «Поединка» Куприна, погубившей такого милого Ромашова… Иной раз после прочтения какого-нибудь маленького рассказа про любовь они весь вечер беседовали о нем. Ирина, слушая их, чаще не соглашалась, кидала убежденно что-то, опровергающее их мнение, да и целиком книгу:

— Любовь… Не бывает так в жизни-то, девки! Выдумка тут.

Тогда Маша просила Ольгу:

— Скажи ей, Оля, что ошибается она!

Ольга, не столько поддерживая Машу, сколько задетая сама за живое неверными словами Ирины, тоже горячилась:

— Поверь мне, бывает! И в жизни бывает любовь красивая, большая, настоящая…

— И вы верите? — стояла на своем Ирина. — Ну Маше-то еще простительно — молода. А ты-то, Ольга!..

— Да, и я верю и знаю!

Ольга говорила и видела свою любовь, Василия и себя.

Когда Ольга и Ира оставались одни, Ира вдруг просила:

— Почитай, Оля, еще что-нибудь. Посердечней.

И та, вывернув фитиль в лампе, чтоб свет был поярче, читала вслух. Ирина порой слушала в слезах и говорила уже без задора, смирившись:

— Хорошо! Душа оттаивает…

Они вместе ходили в село за три километра смотреть в школе кино. Фильмы крутили старые, довоенные, и с каждым из них — будь то «Чапаев», «Веселые ребята», «Цирк» — были связаны воспоминания — радостные и грустные.

А раз шел «Большой вальс». Ольга смотрела и представляла, как сидели они с Василием в кинотеатре, еще не поженившиеся, в том городе, где она работала, а он заканчивал военное училище. Василий угощал ее дорогими конфетами. И хотя на экране показывалась чужая жизнь, удивительная музыка и красивая, верная любовь героев рождала какие-то неземные чувства, свершалось какое-то колдовство с каждым — душа полнилась чем-то радостным, светлым, нежным.

Василий провожал Ольгу до ее квартиры. Шли они не по тротуару, а по середине зимней, чуть освещенной улицы. Ольга даже помнила — на ней были легкие белые валеночки-чесанки, на нем — хромовые сапоги. Василий, напевая вальс Штрауса, вдруг подхватил Ольгу и закружил-закружил… Она, танцуя, заливисто хохотала, пока он не прильнул губами к ее губам…

Ольга вспомнила все это, как только вышли они с Ирой за село. Зимняя ночь была похожа на ту, довоенную, лишь вместо электрических фонарей над ними висела полная зеленоватая луна. Ольга, как когда-то Василий, напевая «Сказки Венского леса», только что слышанный с экрана и все еще звеневший в ушах вальс, подхватила Иру и закружила. Та, прыснув от смеха, умоляла:

— Ой, Ольга… отстань!.. Какая я танцовщица!.. Забыла, как ноги переставлять…

Дорога была узкая, кружиться вдвоем было неловко, ноги оступались в глубокий снег. И Ольга, оставив в покое Ирину, продолжала вальсировать одна. Из слов вальса она помнила только начальные строчки и все повторяла их:

Проснулись мы с тобой в лесу. Цветы и листья пьют росу… Пьют росу… Пьют росу…

Потом оборвала танец, шагнула к Ирине и, припав к ее плечу, заплакала. Она и сама не знала, что такое нахлынуло на нее. Ирина не уговаривала, не стыдила — молча гладила Ольгу варежкой по рукаву пальто…

Пока шли до деревни, Ольга — уже без слез, спокойно — рассказала, что вспомнилось ей после «Большого вальса».

Обедали все вместе в передней избе. Ольге на трудодни причиталось и хлеба, и гороху, и овощей, и меду. Она все передала в общий семейный котел.

В дождливые августовские и сентябрьские дни они всей семьей несколько раз ходили в лес по грибы и ягоды. На зиму насолили груздей и рыжиков, насушили боровиков, намочили кадку брусники. Все это вместе с солеными огурцами и квашеной капустой стояло в подполье. Не выводился у Павлиновны хлебный квас. Так что, несмотря на трудное военное время и на увеличенные поставки государству, семья Евдокима Никитича, как и все в «Авроре», голода не знала. Деревенская еда Ольге нравилась. Она не обегала ни толокняной болтушки, ни киселя овсяного или горохового, ни каши-повалихи в прихлебку с молоком, ни сладкой луковницы на квасу. Ну а шаньги по праздникам были для нее просто лакомством.