Чтение онлайн

И оба дня Ольга была недовольна собой. Странной казалась она самой себе: печаль не захватила ее сердце так, как должна захватить. Будто что-то мешало ей поверить в смерть Василия. Слова Егорова были убедительными, а словно где-то живой Василий все твердил ей: «Не верь ему, не верь!» С этим необъяснимым неверием в сердце она уезжала от Егоровых.

На вокзале, провожая Ольгу, в последние минуты перед отходом поезда Алексей мечтательно произнес:

— Кончится война, непременно съезжу на нашу заставу. Вот с нею, с Дашей…

Ольге в его словах послышалось приглашение в эту поездку. Она помешкала и сказала:

— А я уж потом, когда подрастет Сашка…

Еще две зимы и лето жила Ольга в «Авроре».

Однообразные дни, похожие один на другой обычными делами и неспадающей тоской, скрашивал Сашенька. От первого лепета, от несмелых самостоятельных шажков до веселого, остроглазого, умненького парнишки — каждый день его жизни был дорог и необходим Ольге. С ним, с Сашей, не так страшилась она житейских невзгод, словно вешней водой смывало порой дурное настроение — стоило увидеть ей, прижать к себе самого дорогого, самого близкого, родного человечка. Должно быть, муки, в каких дался он матери, да отцовские, Васины, черты в лице сказались на той бескрайней любви, какая вспыхнула в ней к сыну.

Рос Саша, как и все деревенские ребята, на просторе. На четвертом году своей жизни он зимой, в серой шубке из старого овчинного спорка, в подшитых, немного великоватых, не по ноге, валенках, в шапке-ушанке, сшитой мамой, походил на медвежонка. Ольга любила наблюдать, как он перед окнами взбирался на сугроб, еле волоча за собой санки, как топорщился, чтоб сесть на них, и мчался по ледяной горушке вниз. Летом он бегал босиком, в коротких штанишках — вихрастый, белоголовый, как пушистый одуванчик. Ребята постарше, когда возили навоз со скотного двора в поле, усаживали его к себе на лошадь и разрешали править ею. А то забирали с собой пасти коров в лугу. Иногда же целыми днями пропадал Саша с ребятами на реке — плюхался на отмелях, валялся на горячем песке. Потому-то был он смелым крепышом.

Ольга втянулась в сельскую жизнь, познала все женские — и мужские тоже — работы, но осталась прежней, городской. Несмотря на вдовье положение, она выглядела всегда ухоженной, нарядной.

В «Авроре» застало Ольгу и окончание войны.

Эта радостная весть залетела сюда майским вечером, когда вся страна уже не один час ликовала, празднуя великую победу. При встрече с Ольгой бабы плакали — все от общей радости и многие от безвозвратных потерь близких — мужей, братьев, сыновей. Но печали эти тогда же потонули в песнях, в веселье. Большим праздником стал тот вечер в колхозе для всех — и для недавних фронтовиков, что в ратном труде хлебнули соленого до слез и вернулись с переднего края, лишь став калеками, и для тех, кто проводил на фронт кормильцев и не дождался их, но рад был, что советский народ не попал в фашистское ярмо, выстоял, выдюжил, победил.

Ольга все понимала, а побороть в себе полынную горечь не могла. Люди радовались. Для нее же свое горе было безутешным. Саша уже знал, почему плачет мама: она не раз говорила ему печальными и нежными словами о папе, убитом на войне.

К первому послевоенному сенокосу в «Аврору» начали возвращаться демобилизованные фронтовики. Среди них был и Иван, муж Нинки Пашенькиной. Ольга узнала о его возвращении от Ирины. Возбужденная, счастливая, вошла она как-то в их зимовку и с порога сообщила:

— Ванька вернулся, Оль!

— Какой Ванька? — не поняла Ольга.

— Да мой-то давнишний ухажер.

— А-а…

— Помнишь?

— Помню. Но ты так обрадовалась…

— Все-таки свой вроде. Любил ведь.

— Разговаривала с ним?

— Да. Старшиной стал. «Сравнялся, — говорит, — с твоим». — «А моего, — отвечаю, — нет уже». Рассказала про Минск… про все…

С этого дня Ольга стала замечать перемену в поведении Ирины: она больше прежнего следила за собой, даже губы подкрашивала, вынула из сундука наряды, сшитые Ольгой.

Вскоре из-за Ирины произошел забавный случай. Для Ольги он обернулся незаслуженной обидой.

Колхозницы табунком спешили домой на обед с ближней пожни. Была тут и Ольга. Перед тем как разойтись по домам, Нинка Пашенькина вскрикнула:

— Бабы, вор!

Думали, в шутку она. Посмотрели — не улыбается.

Ирина даже хихикнула:

— Перестань пужать!

— Ей-богу, вор! — с серьезным видом подтвердила. Нинка. — К вам, Ирка, на сеновал он…

— Не померещилось тебе?

— Видела же, как сиганул!

Началось тут!

Одна с ехидцей заметила:

— Вор-то, видать, не дурак, знает, где можно поживиться.

Другая намекнула:

— А может, миляш чей?

Третья, повоинственней, предложила:

— Пошли, бабы, окружать!

И всем шумным табуном кинулись к дому Евдокима Никитича.

Забрались на сеновал и давай шуровать вилами, приговаривая:

— А ну, вылезай, ворюга, а то худо будет!

— Приколем, вылазь!

— Ой, дайте мне пырнуть в него!

И вот в дальнем углу зашуршало сено. Перед бабами появляется не кто-нибудь, а муж той самой Нинки, что первая узрела вора. Ухмыляется:

— Вы что, сдурели, бабы? Кишки могли выпустить. У меня — дети, жена вон…

Шутливую речь его тотчас оборвала Нинка:

— Ты же в город уехал! — Двинулась к нему — руки в бока.

— Уехал и приехал, — ответил Иван, отряхивая с себя сухие былинки.

Семейный разговор продолжал накаляться.

— А зачем на чужой сеновал пожаловал?! Поманили, что ли?! — сверкнула Нинка злыми глазами в сторону Ольги. — Не она ли, не Оленька ли?

Иван одернул жену:

— Да ты что, рехнулась?!

— Говори при всех, кобелина! — требовала Нинка.

— Пошутил же я. Разыграл вас.

На помощь Нинке вышла вперед ее тетка:

— Ты, бригадир, дурам каким скажи, а мы…

Иван не дал договорить:

— И верно — дуры! Другие спасибо сказали бы, что повеселил… Заместо кино… А вы — вилами… Брюхо распороть могли.

— Правда, что мы напустились на бедняжку? — деланно жалостным голосом обратилась к соседкам Лиза Крошкина, подруга Нинки, женщина крупная и дебелая — явная противоположность своей фамилии. — Бригадир, может, оповещал по наряду, а мы его… Много ли у нас мужиков-то, грех обижать.

Еще одна встрянула:

— Ты-то, Ольга, почему не заступишься? Хотя что я!.. Ты ж о Васеньке своем горюешь…

Ольга готова была провалиться сквозь землю — будто виноватая, раскраснелась, потеряла дар речи. Шутки сыпались со всех сторон:

— А у тебя, Вань, губа-то не дура…

— Посмотреть бы, бабы, в щелочку это самое кино. Поте-еха!..

— Заикаться еще начнет — оставьте его в покое…

Нинка поняла, что бабы радешеньки случаю потешиться над ее Иваном, и грубовато потянула его за рукав: