Чтение онлайн

Молодой человек набросился на Фромм-Райхманн с кулаками, когда она впервые попробовала заговорить с ним. На протяжении трех месяцев она ежедневно дежурила у двери его палаты, пока он наконец не предложил ей войти.

На сеансах с Фромм-Райхманн мужчина в течение нескольких недель хранил полное молчание, пока однажды не подложил газету на место, куда она собиралась сесть. В своих первых обращенных к врачу словах он выразил опасение, что она может запачкать свое платье.

А еще была женщина, постоянно кидавшаяся в своего нового психотерапевта камнями с криком «Иди к черту, проклятая!». Через пару месяцев Фромм-Райхманн назвала ее симулянткой. «Ведь понятно же, что толку от этого никакого, так почему бы вам не прекратить?» – сказала она. Женщина так и поступила.

Выглядит фантастикой? Возможно. Но для Фромм-Райхманн шизофрения была излечимой, а любой, кто считал иначе, скорее всего недостаточно чутко относился к своим пациентам, по ее мнению. Ни один из Гэлвинов не был знаком с ней лично. Но при их жизни никто другой не сделал больше для изменения отношения американцев к шизофрении и всем другим психическим недугам – сначала к лучшему, а затем к худшему.

Фромм-Райхманн оказалась в Америке в период, когда преобладавший в психиатрии подход к лечению шизофрении был настолько же неэффективным, насколько бесчеловечным. Сумасшедшие дома стали сборищем подопытных, которым насильно вливали в рот растворы кокаина, марганца и касторки, вводили кровь животных и скипидарное масло и травили углекислым газом или концентрированным кислородом (так называемое «газолечение»). Общепринятым методом лечения шизофрении в 1930-х годах была инсулиновая шокотерапия, при которой пациенту вводили инсулин, чтобы вызвать кратковременную кому. Считалось, что эти регулярные ежедневные процедуры могут постепенно свести на нет психотические проявления болезни. Затем появилась лоботомия – иссечение нервов лобных долей пациента. Как изящно выразился британский психиатр Маколей, она «лишает пациента определенных личностных качеств, с которыми или, возможно, из-за которых он испытывал трудности с адаптацией».

Не лучше относились к своим пациентам и те, кто искал биологические причины шизофрении. Эмиль Крепелин, немецкий основоположник изучения раннего слабоумия, организовал институт для исследований наследственной отягощенности болезнью. Эти исследования закончились практически безрезультатно. Один из научных сотрудников его института Эрнст Рюдин стал одной из ведущих фигур евгеники и одним из первых выступил за принудительную стерилизацию душевнобольных. Еще дальше пошел один из учеников Рюдина Франц-Йозеф Кальман: он пропагандировал евгенику в послевоенный период и призывал стерилизовать даже «не пораженных болезнью носителей» гена шизофрении, как только этот ген будет открыт. Складывалось впечатление, что ведущие представители биологического направления психиатрии согласились с тем, что психически больных можно вообще не считать за людей [21] .

Неудивительно, что в свете настолько удручающих социальных факторов, психоаналитики фрейдистского толка, к числу которых принадлежала и Фромм-Райхманн, полностью отрицали идею биологической обусловленности шизофрении. Почему психиатрия должна быть солидарной с неким учением, относящимся к человеческим существам, как животноводство к племенному материалу? Напротив, Фромм-Райхманн считала, что пациент подспудно жаждет излечения, ждет, что ему помогут, подобно раненой птице или нуждающемуся в понимании наивному ребенку. «Каждый шизофреник обладает неким смутным пониманием нереальности и одиночества своего суррогатного иллюзорного мира», – писала она. И задача психотерапевта состоит в том, чтобы прорваться сквозь возведенные пациентом барьеры и спасти его от самого себя. Очень скоро эту благородную миссию взяли на себя передовые американские психоаналитики нового поколения.

В 1948 году в Честнат Лодж поступила юная девушка по имени Джоанн Гринберг, впоследствии сделавшая Фромм-Райхманн в определенной мере знаменитостью. В опубликованном в 1964 году бестселлере Гринберг «Я никогда не обещала тебе сад из роз» (который сама она называла автобиографическим романом) рассказывалась история девушки-подростка Деборы Блау, захваченной бредовыми идеями о волшебной стране Ир. Дебора верит, что ею овладели потусторонние силы, примерно так же, как за полвека до нее в это верил Даниель Пауль Шребер. («Были и другие силы, оспаривавшие ее преданность», – пишет Гринберг.) Дебора кажется навсегда отгородившейся от реальной действительности, но ее психотерапевт, доктор Клара Фрид (едва ли не точный портрет Фромм-Райхманн с фамилией, явно отсылающей к Фрейду), совершает прорыв и спасает ее. Доктор Фрид понимает природу и причину существования демонов юной Деборы. «Все эти больные так боятся своей собственной неукротимой силы! И никак не могут понять, что они просто люди, сдерживающие обычный человеческий гнев!» – размышляет в романе доктор Фрид.

Сделанное доктором Фрид для Деборы оказало влияние на целое поколение психотерапевтов. Подобно героине фильма «Сотворившая чудо» Энни Салливан, доктор Фрид стала образцом понимания, сострадания и целеустремленности. Она терпеливо и заинтересованно работала над установлением контакта с пациентом, чтобы расшифровать особенности его личности. В частности, она приходит к важному выводу о том, что усугублению психической болезни девушки невольно способствовали ее родители. «Многие родители очень хотят поместить своего ребенка на лечение, вплоть до того, что намекают или прямо говорят, что он втайне замышляет погубить их. Независимость ребенка – слишком большой риск для неустойчивых личностей некоторых родителей», – размышляет врач на страницах романа Гринберг.

Похоже, что тайна шизофрении разгадана. Евгеника не права. Люди вовсе не рождаются шизофрениками. В этом виноваты их матери и отцы.

Еще в 1940 году Фромм-Райхманн писала об «опасном воздействии избыточно властной матери на развитие детей», называя таких матерей «главной проблемой семьи». Восемь лет спустя, в том же году, когда ее пациенткой стала Джоанн Гринберг, Фромм-Райхманн изобрела термин, который станет ярлыком для женщин вроде Мими Гэлвин на десятилетия вперед: шизофреногенная мать. «Главным образом именно этот тип матерей несет ответственность за серьезные деформации и отклонения раннего периода развития, делающие шизофреника болезненно недоверчивым и обидчивым по отношению к окружающим», – писала она.

Фромм-Райхманн была далеко не первым психоаналитиком, обвиняющим в чем-то матерей. В конце концов, и фрейдизм считал практически все загадочные порывы результатом детского опыта, отпечатавшегося в бессознательном. Но сейчас, в послевоенные годы начала эпохи расцвета Америки, многие психотерапевты получили новые поводы для тревог в лице матерей, отказывающихся вести себя так же, как матери предыдущих поколений. Через год после изобретения Фромм-Райхманн термина «шизофреногенная мать» филадельфийский психиатр Джон Розен писал: «Шизофреника всегда воспитывала женщина, страдающая неким извращением материнского инстинкта».

В собственных трудах Фромм-Райхманн обеспокоенно отмечала, что «американские женщины очень часто бывают лидерами, а мужчины обслуживают их, также как женщины обслуживают своих мужей в европейских семьях» и что «жена и мать часто является носителем власти в семейной группе». Ей особенно не нравилось, что подобные Дону Гэлвину отцы становятся наперсниками и закадычными дружками своих детей, а матери как Мими Гэлвин превращаются в строгих командиров. Сразу же после того, как Фромм-Райхманн дала таким матерям название, эту идею с энтузиазмом подхватили. Джон Клозен и Мелвин Кон из Национального института психиатрии описывали шизофреногенную мать как «холодную», «перфекционистскую», «тревожную», «сверхдеспотичную» и «рестриктивную». Психолог Сюзанна Райкард и психиатр из Стэнфордского университета Карл Тиллман писали о шизофреногенной матери как о «типаже англосаксонской американки из среднего класса: аккуратной, адекватной, но полностью лишенной подлинной душевной теплоты».

Этим описаниям явно не хватало определенной законченности. Что, собственно говоря, эти матери делали детям? Какими они были – властными или слабыми, надоедливыми или отчужденными, садистками или флегматиками? В 1956 году антрополог Грегори Бейтсон (кстати, муж Маргарет Мид [22] ) свел разнообразные предполагаемые грехи шизофреногенной матери в теорию, которую назвал «теорией двойной связи». Он пояснил, что двойная связь – ловушка, которую некоторые матери расставляют своим детям. Мать говорит: «Подтяни носки», но что-то в ее тоне сообщает прямо противоположную мысль – «Не будь таким послушным». То есть, даже если ребенок послушается, мать будет недовольна. Тогда ребенок чувствует беспомощность, испуг, огорчение, тревогу – он попал в ловушку, выхода из которой нет. Согласно теории двойной связи, если ребенок попадает в такие ловушки достаточно часто, у него развивается психоз как некий способ справляться с этим. Измученный матерью, он удаляется в свой собственный мир.

Бейтсон разработал свою теорию, не обладая ни малейшим опытом в клинической психиатрии. Но значения это не имело. Наряду с понятием шизофреногенной матери, теория двойная связи немало поспособствовала тому, что в психиатрии стало общепринятым возлагать вину на матерей, причем не только за шизофрению. В 1950-х и 1960-х годах было трудно найти какое-то эмоциональное или психическое расстройство, причину которого психотерапевты не видели бы в действиях матери пациента. В аутизме были виноваты «замороженные матери», которые не давали своим детям достаточно душевного тепла. Вина за обсессивно-компульсивные расстройства возлагалась на конфликтные ситуации во время приучения к горшку на втором-третьем году жизни ребенка. Общественное восприятие психического заболевания прочно переплелось с образом матери-чудовища. И выглядело абсолютно логичным, что в фильме Альфреда Хичкока «Психо», вышедшем на экраны в 1960 году, вина за безумные деяния самого знаменитого маньяка-убийцы в истории кинематографа Нормана Бейтса однозначно возлагалась на его покойную мать.