Чтение онлайн

— Право, Джед, ничего не скажешь — настоящие произведения искусства.

— Вы!.. — Мальчик ударил его по лицу.

— Ага, все тот же. — Приняв удар, Чарлз Хэлоуэй зажал мальчика правой рукой, как в тисках.

— Нет!

— А вот и да, — произнес Чарлз Хэлоуэй, продолжая удерживать его здоровой рукой; изувеченная левая безжизненно свисала вниз. — Да-да, Джед, можешь дергаться, корчиться сколько угодно. Неплохо задумано. Увести меня одного, разделаться со мной, потом вернуься за Виллом. А когда нагрянет полиция — что вы, никакой я не владелец Луна-Парка, а всего лишь девяти-десятилетний мальчик, который пришел посмотреть аттракционы. Стоять на месте, Джед. Что это ты так силишься вырваться? Полиция туда-сюда, а хозяев Луна-Парка след простыл. Я угадал, Джед? Отличный ход.

— Вы ничего не можете мне сделать! — вскричал мальчик.

— Смешно, — ответил Чарлз Хэлоуэй. — Сдается мне, что могу.

Он все крепче, почти любовно прижимал к себе мальчика.

— Убийство! — завопил мальчик. — Убивают.

— Я не буду тебя убивать, Джед, мистер Мрак или кто ты там, что ты там есть. Ты сам себя убьешь, потому что тебе невыносимо быть вблизи людей вроде меня, пребывать так близко и так долго.

— Злой! — простонал мальчик, продолжая вырываться. — Ты злой!

— Злой? — Отец Вилла рассмеялся, отчего мальчик, словно ужаленный осой или уколотый шипами, стал корчиться еще сильнее. — Злой? — Пальцы Чарлза Хэлоуэя словно приросли к мальчишеским тонким костям. — И это говоришь ты, Джед. Впрочем, так и должно быть: злу добро кажется злом. Вот я и обойдусь с тобой, Джед, по-доброму, просто буду держать и смотреть, как ты сам себя травишь. Буду казнить тебя добром, Джед, мистер Мрак, мистер Владелец, мальчик, пока ты не скажешь, что с Джимом. Разбуди его. Отпусти на волю. Верни ему жизнь!

— Не могу… не могу… — Голос мальчика провалился в колодец внутри его тела, звучал все слабее, слабее. — Не могу…

— Вернее сказать — не хочешь?

— …не могу…

— Ладно, парень, тогда приготовься — вот так… и вот так…

Их можно было принять за отца и сына, которые горячо обняли друг друга после долгой разлуки, а тут еще Чарлз Хэлоуэй поднял изувеченную руку и ласково погладил потрясенное лицо мальчика, отчего полчища картинок задрожали и заметались туда-сюда, делая микроскопические перебежки. Глаза мальчика дико вращались, но взгляд не мог оторваться от рта Хэлоуэя, от той странной, по-своему нежной улыбки, что недавно упокоила Ведьму.

Чарлз Хэлоуэй еще сильнее прижал к себе мальчика и подумал: «У зла ровно столько силы, сколько даем ему мы. Я ничего тебе не даю. Я отбираю. Умирай. Умирай. Умирай».

Огоньки в испуганных глазах мальчика потухли.

Сам мальчик вместе с его корчащимся от боли сборищем чудовищ, которого он уже толком не видел, только осязал, упал на землю.

Казалось, должен был раздаться грохот, как если бы обвалилась гора. А послышался только шепест, как будто на пыльную землю уронили японский бумажный фонарик.

Чарлз Хэлоуэй долго смотрел, натужно дыша, на простертое перед ним тельце. В брезентовых проулках бились в судорогах тени — там люди и уродцы самого разного вида и роста, воплощения собственных страхов и прегрешений, цеплялись за стойки и стонали, не веря в происходящее. Где-то на свету появился Скелет. Где-то еще Карлик, почтиосознав, кто он такой, выскочил, точно краб из норки, чтобы смотреть, хлопая глазами, на Вилла, который пытался оживить Джима, и на Чарлза Хэлоуэя, в изнеможении склонившегося над немым, недвижимым мальчишеским телом, меж тем как карусель, постепенно, постепенно замедляя ход, наконец остановилась, покачиваясь, словно паром, на колеблемых ветром волнах травы.

Луна-Парк был подобен огромному темному очагу, в котором загорались угольки по мере того, как тени стягивались к карусели, чтобы воспламенить свои глаза лицезрением драматической картины.

Озаренный луной, лежал мальчик с картинками по фамилии Мрак.

Лежали убитые драконы, разрушенные башни, груды монстров из мрачного средневековья — плоды обветшалого вымысла, разбитые птеродактили, точно бипланы былых и всегда бессмысленных войн, изумрудного цвета раки, застрявшие на белом морском песке в пору жизненного отлива… Все, все до одной картинки теперь менялись, преображались, морщились, по мере того как остывало маленькое тельце. Обратилось внутрь бесстыдное подмигивание глаза на пупке, ослепли на сосках зрачки яростно трубящего мастодонта; весь набор рисунков, украшавших долговязого мистера Мрака, превратился в дырчатый холст с миниатюрами, натянутый на кости мальчика как на раму теннисной ракетки.

Новые и новые уродцы с лицами цвета постелей, на которых столь многие понесли поражение в битве душ, возникали из теней, чтобы включиться в растущий и все более любопытствующий хоровод вокруг Чарлза Хэлоуэя и оброненного им бремени.

Вилл прервал свои отчаянные попытки вернуть Джиму жизнь, нажимая и отпуская, нажимая и отпуская грудную клетку. Его не страшили эти зрители в ночи — сейчас не время бояться! А хоть бы и время — эти уродцы, чувствовал он, глотали ночной воздух с такой жадностью, как будто много лет им не дышалось так вольно, так хорошо!

На глазах у Чарлза Хэлоуэя и на по-лисьему горящих, по-рачьему влажных, подернутых пленкой глазах отстраненных наблюдателей плоть мальчика, который был мистером Мраком, становилась еще холоднее, и по мере того, как смерть корчевала корни кошмаров, каллиграфические рисунки и смутные молнии набросков, скручиваясь, извиваясь и расправляясь, подобно зловещим знаменам проигранной войны, начали исчезать с кожи простертого на земле маленького тела.

Два десятка уродцев испуганно озирались, как если бы луна вдруг располнела и все прозрели; они растирали запястья, словно освобожденные от оков, разминали шеи, как будто с понурых плеч свалилось тяжелое бремя. Исторгнутые из долгого небытия, они растерянно моргали, не веря своим глазам: рассадник их недоли был простерт на земле возле выдохшейся карусели. Достань им отваги, они могли бы протянуть дрожащие руки к усмиренному смертью рту, к мраморным прожилкам лба. Теперь же они оцепенело смотрели, как один за другим их портреты, воплощения смертной алчности, злобы, мерзких прегрешений, изумрудные копии слепых в своем заблуждении глаз, искривленных муками ртов, плененных страстями тел таяли на поверхности ничтожного снежного сугробика. Вот растаял Скелет! Вот семенящий по-крабьи боком Карлик! Вот Глотатель лавы оставил осеннюю плоть, за ним последовал весь в черном Лондонский палач, вот взмыл и пропал, обратился в чистейший воздух Его Тончайшее Великолепие, Воздухоплаватель, Человек-Монгольфьер, вот разбежались ватаги и шайки… Смерть отмыла чертежную доску!

И лежит на земле просто мертвый мальчишка, без единого синяка-картинки, глядя на звезды пустыми глазами мистера Мрака.

— Ах-х-х-х…

Притаившийся в тени диковинный народец дружно вздохнул с облегчением.

Может быть, каллиопа рявкнула напоследок, точно шпрех-шталмейстер. Может быть, гром в облаках перевернулся с бока на бок во сне. Внезапно все пришло в движение. Уродцы бросились врассыпную. На север, на юг, на восток, на запад, освобожденные от шатров, от хозяина, от нечистых законов, главное — освобожденные друг от друга, они бежали, словно спасающиеся от бури поросята-альбиносы, беззубые вепри, испуганные мишки-губачи.

Должно быть, при этом каждый на бегу задел по растяжке, выдернул по колу.

Потому что небо сотряс последний вдох и предсмертный выдох, запавший рокот и вой сжимающегося мрака — то рушились шатры.

Шипя, как гадюки, извиваясь, как кобры, взбесившиеся веревки скользили, хлестали, косили траву стелющимися бичами.

Костяк огромного Главного Шатра уродцев бился в конвульсиях, мелкие кости отделялись от средних, средние от огромных, как у бронтозавра. Все колыхалось, предвещая развал.