Что вдруг
Шрифт:
(Неудивительно, что этот диалог с парикмахером как носителем обывательских резонов входил в декламаторский репертуар Даниила Хармса.)
Петр Потемкин воспел парикмахерских кукол:
Я пришел к моей царице кукле,сквозь стекло целовалее белые буклии лица восковой овал.Но, пока целовал я, в окошкелюбимая мнойповернулась на тоненькой ножкеко мне спиной8.И на Иннокентия Анненского ужасом повеяло от этой гофманианы: «Страшно мне как-то за Петра Потемкина»9. Потемкин создал и «влюбленного парикмахера», автопортрет которого содержит отсылку к профессии:
Жду, когда пройдешь ты мимо…Слезы капают на ус…Катя, непреодолимоЯ к тебе душой стремлюсь!10Носителем провербиально связавшейся с ним презренной мещанской эстетики11 брадобрей и волосочесатель (попутно сближенный с киномехаником12) выступает в одном русском стихотворении 1929 года («Благополучие»):
Парикмахер Пьер,Парикмахер Пьер,Жизнь твоя легка —Что же ты не весел.Брей, стриги и пой.Но стоит тоскаВ белом балахонеУ высоких кресел.За окном тихаУлица. Вдоль стенЕле реет снегВ тюлевых,ах, занавесках.Ну, а здесь тепло,Светят зеркалаНежно, как во сне,раженным блеском.Кажется, вблизиМузыка играет,И под тихий вальсКомната плывет.В этой чистотеКаждый понимает)Парикмахер ПьерВесело живет.В праздник – тишина,Ты не ждешь клиентов,И тебя не ждут.Будто техник спит —Он едва-едваСматывает ленту,И на полотнеКомната дрожит.Связан каждый жест,Ты почти недвижен,порхающем блескеПьешь холодный чай.Ровен твой пробор,А – пробора ниже —На пустом лицеУсики торчат.Выстроена жизнь.Чем же ты напуган?Ты богат и сыт.Все твое – твое.Что же ты глядишьПристально в тот угол,Где – тебя боясь —Канарей поет?Что-то здесь не то.Кажется непрочнымЭтот прочный быт.Вот висит пальто —Криво, как нарочно.Падает снежок… Голова болит…13В поэтике модернизма нашлось место для различного рода продуктов парикмахерского вмешательства – эшафодажа, челки, тонзуры, пробора. Некоторые неизбежные приметы парикмахерского топоса – холодок шампуня и металлических инструментов, режущая и колющая угроза в сочетании с профессиональной шутливой словоохотливостью исполнителя, наследника Фигаро, подобие грима Пьеро у клиента – перечислены в стихотворении поэта 1910-х, вообще говоря, малозначительного и тогда еще не очень умелого, но интересного как уловитель и имитатор модных поэтических практик – будущего пародиста Александра Архангельского (который, кстати, сообщал о себе в стихотворной автобиографии – «Мать моя / была по специальности швея. / Отец был спец по части брадобрейской»):
Это вьюга железными игламиПрокалывает нежную кожицу.В парикмахерской брили и стриглиИ зловеще лязгали ножницами.В парикмахерской возле Лагутина,В суррогатах всякой косметикиПарикмахер смеется и шутитИ уныло сидят поэты.<…>Это вьюга железными игламиПрокалывает нежную кожицу.О, лучше б не брили меня и не стригли,И зловеще лязгали ножницы14.В цирюльнях, таким образом, гнездится обещание музыки и театра, пира искусств (вспомним, надеюсь, не некстати чаплинского двойника-антипода великого диктатора, который бреет посетителя под «Венгерский танец» Брамса). В стихотворный трактат этот мотив развернут в стихотворении Алексея Лозина-Лозинского «Парикмахерская»:
В парикмахерской есть острая экзотика…Куклы, букли, пудра, зеркала;У дверей мальчишка с видом идиотика;Строй флакончиков на мраморе стола.На щеках у посетителя намыленаПена, точно пышное жабо.Бреет страшной бритвой с пристальностью филинаПолунищий пшют иль старый би-ба-бо.И улавливаю всюду ароматы я —И духов, и мазей, и румян,Будуарные, фальшивые, проклятые,Как напыщенный и пакостный роман.Как старательно приклеено приличиеК мертвым куклам или ко пшюту!И, как каменный, гляжу я на обличия,Маскирующие смерть и пустоту.О, мне страшно, не увижу ль я, бесчувственный,Здесь однажды – белого Пьеро,Умирающего с розою искусственнойЗа ужасно-водевильное Добро?15Призрак смерти в парикмахерском салоне иногда материализуется, как у поэта из символистского «третьего сорта»:
Смерть в зеркалах отражена,Надет парик, прическа взбита,Под маской розовою скрытаЕе усмешка костяная.Смерть в зеркалах отражена,И беспредельна их двойнаяС холодной тайной глубина.Сухой, плешивый старичокВертит и щелкает щипцами…К такой приятной, редкой дамеОн преисполнился вниманья,И, прилагая все старанье,Лелеет каждый волосок16.В урочище Смерти парикмахер-пошляк становится палачом. Сергей Городецкий писал по поводу стихотворения Валериана Гаприндашвили «Куаффер»17: «Самое обычное – самое страшное. Вы пошли побриться – что проще? Но разве простыня не похожа на саван? И куаффер – на палача? И кто в зеркале: Вы или двойник Ваш?»18
Зарождающиеся в парикмахерских зеркалах двойники втягивают в контрданс удвоений и работающего мастера бритья. Братство-двойничество мастера слова и хозяина бритвы развернуто в «Стихах о парикмахере» у бледного эпигона постсимволистов:
Отец твой – был моим отцом.Мы – дети гибельного мира.Мне нравится твое лицо,Лицо индийского факира.Моя душа – глубокий сад.Твоя – чугунная решетка.И оттого – тебя, мой брат,Люблю доверчиво – и кротко.Здесь, на земле, нам равных – нет.Но мы – ничем не лучше многих:Ты – парикмахер. Я – поэт,У нас – веселые дороги.Я – как ребенок – сердцем чист.И для меня – стихи – молитва.А ты владеешь, как артист —Отточенною сталью бритвы.И оттого – во мне тоскаТяжелой птицей глухо бьется.Я знаю, что твоя рука —Меня когда-нибудь коснется.В испуганных глазах – печальБлеснет загадочно – и четко.И врежется тугая стальЧуть-чуть пониже подбородка…19Бритва сопутствует теме смерти поэта в знаменитых стихах Тихона Чурилина 1914 года:
Побрили Кикапу – в последний раз.Помыли Кикапу – в последний раз.С кровавою водою тазИ волосы, егоКуда-с?Уплотняющееся скрепление тем смерти и бритья идет в ногу с новинками разговорного языка. Присловье «Пожалуйте бриться!» в значении неприятной новости, которое в 1920-е записывал Евгений Замятин («Для комедии – московские идиомы»: «пики козыри – пожалте бриться!»20), начинает обозначать самую неприятную из новостей:
Опанас отставил ногу,Стоит и гордится:«Здравствуйте, товарищ Коган,Пожалуйте бриться!»(Э. Багрицкий. «Дума про Опанаса»)
Два поэта из «мандельштамовского круга» в 1919 году усадили в парикмахерское кресло своих лирических героев, которым пришли в голову ассоциации из старых и древних книг. Одному – медный бритвенный таз, он же шлем Мамбрина:
Сижу, окутан влажной простынею.Лицо покрыто пеной снеговой.И тоненьким стальным сверчком стрекочетВдоль щек моих источенная бритва.<…>Какая глушь! Какая старь! КоторыйНад нами век проносится? УжелиВ своем движении повторном времяВсе теми же путями пробегает?И вдруг цирульник подает мне тазик,Свинцовый тазик с выемчатым краем,Точь-в-точь такой, как Дон-Кихот когда-тоВзял вместо шлема в площадной цирульне.О нет! Себя не повторяет время.Пусть все, как встарь, но сердце внове немо:Носильщиком влачит сухое бремя,Не обретя мечтательного шлема21.