Чтение онлайн

Один человек, побывавший в Индии, рассказывал мне об индусских волшебниках.

Выходит такой волшебник в поле и видит, что по воздуху носятся птицы. Если он очертит на земле круг, птицы принимаются кружить над чертой, наконец опускаются в круг и больше уже не могут из него выйти. Тогда волшебник входит за черту, берет себе птиц, сколько ему вздумается, а остальных отпускает на волю. Если же они пасутся на поле, волшебник обводит их чертой, которую птицы не могут переступить; тогда он подходит к ним и берет их себе столько, сколько понадобится.

Некий путешественник рассказывал мне про одного такого волшебника, которого он видел в Синдабуре[127]. Человек этот притащил к берегу бухты кусок дерева, пошептал над ним и бросил в воду. Бревно сначала поплыло, а потом остановилось. Тогда он сел в лодку, подъехал к бревну, извлек из воды крокодила и тут же его убил.

Вообще в синдабурской бухте огромное число крокодилов. Говорят, они ни на кого не нападают на улицах, но если человек, выйдя из дому, подойдет к воде и сунет в воду хотя бы один палец — его немедленно хватают крокодилы. Жители Сериры утверждают, что у них есть талисман против этих чудовищ.

Я знаю со слов очевидца, что в Индии множество людей занимается предсказаниями. Вот что сообщил моему собеседнику один сирафский купец.

Однажды, собираясь пройти сушей из Сеймура в Субару[128], он попросил сеймурского правителя дать ему провожатого, который охранял бы его в пути; правитель отрядил одного из своих батраков, или пехотинцев.

«Мы вышли из Сеймура, — говорил купец, — и присели отдохнуть возле таладжа и джерама (это значит по-индийски пруд и сад). Между прочим, мы ели рис. Вдруг поблизости каркнул ворон. “Знаешь ли ты, — спросил индус у меня, — что сказал этот ворон?” — “Нет”, — ответил я. — “Он сказал: непременно буду есть тот же рис, который вы сейчас ели”. Эти слова удивили меня, — продолжал купец, — потому что весь рис был съеден нами без остатка. Закусив, мы отправились дальше своей дорогой. Не успели мы пройти и двух фарсахов, как встретили небольшой отряд из пяти-шести индусов. При виде их мой спутник весь затрясся от волнения и воскликнул: “Я непременно буду драться с этими людьми!” — “Зачем?” — спрашиваю я. — “Между нами старая вражда”. Но, пока мой товарищ говорил мне о своих намерениях, встречные индусы выхватили свои кинжалы, бросились на него все сразу и распороли ему живот, так что все внутренности вывалились наружу. При виде этого я так испугался, что не мог идти дальше и упал на землю, почти лишившись сознания. “Не бойся, — сказали мне убийцы, — с этим человеком у нас была вражда, но тебе мы ничего дурного не сделаем”. Затем индусы ушли своей дорогой; И не успели они удалиться, как на убитого опустился ворон — я не сомневаюсь, что это был тот самый, — и начал клевать рис, который выпал из его внутренностей».

В числе удивительных рассказов о купцах-мореходах и о людях, обогатившихся на море, вот что передают об Исхаке ибн аль-Яхуди[129].

Сначала этот человек вел дела с оманскими маклерами, но, поссорившись с каким-то евреем, бежал из Омана в Индию, не имея с собой ничего, кроме каких-нибудь двухсот динаров. Около тридцати лет на родине не было о нем никаких известий, но в трехсотом году[130] он снова вернулся в Оман. Многие братья наши, моряки, рассказывали мне, будто приехал он туда из Китая на собственном корабле и владел всем, что было на этом судне. Чтобы избежать проверки и не платить десятинной пошлины, он дал оманскому правителю Ахмаду ибн Хилалю больше миллиона дирхемов. Ахмаду ибн Мервану он продал за один раз на сто тысяч динаров великолепного мускуса, и ибн Мерван вообразил, что купил у него весь этот товар. В другой раз Исхак продал ему на сорок тысяч динаров тканей, а другому покупателю продал товаров на двадцать тысяч динаров. По просьбе Ахмада ибн Мервана, он уступил ему дирхем на каждый мискаль, и эта ничтожная уступка составила сто тысяч дирхемов. У него были самые редкостные вещи, какие только попадаются у купцов.

Имя Исхака облетело весь город, и многие ему завидовали. Один дурной человек, которому он отказал в какой-то просьбе, пошел в Багдад и попытался опорочить еврея перед везиром Абу-ль-Хасан Али ибн Мухаммад ибн аль-Фуратом[131]. Но везир не обратил внимания на его слова. Тогда доносчик втерся в доверие к одному бесчестному вельможе из приближенных аль-Муктадира-биллаха и, выдавая себя за друга еврея, рассказал ему, что один человек уехал из Омана ни с чем, а вернулся на судне, на котором одного мускуса было на сто тысяч динаров да на столько же динаров шелковых одежд и фарфора, да еще на столько же драгоценностей и дорогих камней, а всяким изумительным китайским диковинкам у него и счету нет. Доносчик прибавил, что еврей — бездетный старик и что Ахмад ибн Хилаль взял у него товаров на пятьсот тысяч динаров. Об этом рассказе сообщили аль-Муктадиру. Пораженный халиф тотчас же послал в Оман одного из своих слуг, чернокожего по имени аль-Фульфуль, с тридцатью помощниками. При этом он написал Ахмаду ибн Хилалю письмо, в котором приказывал ему передать еврея аль-Фульфулю и со своей стороны отправить посланца в Багдад.

Когда гонец прибыл в Оман, Ахмад ибн Хилаль прочитал это письмо и велел взять еврея под стражу, а сам за большие деньги пообещал ему все уладить. Затем он тайно предостерег купцов, сказав, что арест еврея приведет к дурным последствиям для всех торговых людей — и чужестранцев и местных жителей без различия; он говорил о беззастенчивом вмешательстве властей, о жадности бедняков и злонамеренных лиц. Рынки закрылись; иноземные и оманские купцы написали особые заявления, в которых утверждали, что, как только еврея увезут, торговые корабли перестанут заходить в Оман, купцы разбегутся из города, мало того, люди станут предупреждать друг друга, что опасно причаливать к берегам Ирака[132], потому что там никто не может быть спокоен за свое имущество. А ведь Оман — город торговый, в нем много именитых и богатых купцов из самых различных стран. Избрали они себе это местожительство из-за справедливости повелителя верующих[133] и его наместника, которые оказывают купцам покровительство и защиту против всяческих завистников и притеснителей. Купцы так яростно спорили и кричали против Ахмада ибн Хилаля, что аль-Фульфуль и его приспешники решили покинуть Оман, думая о своем собственном спасении. А наместник в подробном послании описал халифу все случившееся: как восстали купцы, как чужестранцы подвели к берегу свои суда, а теперь их нагружают снова, чтоб увезти свои товары обратно, и как местные купцы, негодуя, говорят: «Если мы останемся здесь, то окажемся без всяких средств к существованию, потому что корабли перестанут заходить в нашу гавань, а ведь все население этого города живет исключительно морем. Если так обращаются с незначительными купцами, значит крупных ожидают еще худшие притеснения. Правители — словно огонь: в какую сторону ни кинутся — все пожирают. Мы бессильны против этого произвола, а потому нам лучше всего уйти отсюда».

Итак, слуги халифа уехали, взяв предварительно у Исхака около двух тысяч динаров; рассерженный еврей начал усиленно закупать товары, собрал свое имущество, построил корабль и выехал в Китай, не оставив в Омане ни одного дирхема. Когда он прибыл в Сериру, местный правитель потребовал от него взятку в двадцать тысяч динаров, иначе он грозил задержать еврея и не пропустить его в Китай. Купец отказался. Тогда правитель ночью подослал к нему тайного убийцу, а корабль и все его имущество забрал себе.

Этот Исхак три года прожил в Омане. Я слышал от очевидца, что однажды, в день Махраджана[134], он подарил Ахмаду ибн Хилалю сосуд из черного фарфора с крышкой из блестящего золота. «Что в этом сосуде?» — спросил правитель. — «Там секбадж[135], который я приготовил для тебя в Китае». — «Секбадж, сваренный в Китае! — воскликнул эмир с изумлением. — Да еще два года тому назад! Как же он сохранился?» С этими словами Ахмад открыл сосуд и увидел хам рыбу из золота с яхонтовыми глазами; она была обложена превосходным мускусом. Содержимое этого сосуда стоило не меньше пятидесяти тысяч динаров.

Вот один из рассказов этого еврея:

«Я прибыл в китайскую страну, называемую Лубином[136]. Дорога туда лежит меж высоких гор, и товары перевозят на козах, ибо никто, кроме коз, не может пробраться по этим высотам, уступчатым, как лестница. В этом городе я видел великого царя, высокого саном, могущественного и славного. Меня ввели к нему, когда он сидел на золотом престоле с яхонтовыми инкрустациями, покрытый украшениями, точно женщина, а супруга его, сидевшая тут же, была убрана еще богаче. На шее у царя висели неоценимые ожерелья из золота и хризолита — ни у кого из владык Востока и Запада не найти подобных. А вокруг царя стояло пятьсот невольниц разного цвета кожи, одетых в дорогие уборы и всевозможные шелка. “О араб! — сказал царь, выслушав мое приветствие. — Видал ли ты что-нибудь прекраснее этого?” И он указал на одно из своих ожерелий, украшенное инкрустациями. “Да, видал”, — ответил я. — “Что же это?” — спросил царь. — “Я привез с собой единственную в мире жемчужину, которую приобрел за большие деньги специально для тебя”. И царица сказала своему супругу: “Ты остался мне кое-что должен, а вот теперь ты получил эту единственную в мире жемчужину. Отдай ее мне!” — “Поспеши и принеси нам эту жемчужину сейчас же”, — приказали они. — “Принесу ее сегодня же ночью, — ответил я, — ведь ради этого я и пришел”. — “Нет! — воскликнул царь. — Непременно сейчас же, в сей же миг”. И радовался он чрезвычайно. У меня же было десять жемчужин. Я поспешил в дом, где остановился, взял камень, растер девять жемчужин в порошок и закопал его в землю. А “единственную в мире” я дважды обернул в платок, положил в шкатулку, старательно запер ее и отнес царю. Я долго открывал шкатулку и разворачивал жемчужину; царь подошел ко мне, и супруга его стояла рядом, торопя меня. Наконец я вынул свое сокровище; царь тотчас же поклонился жемчужине до земли, царица также пала ниц, и они мне дали в уплату за жемчужину большие деньги».

Все моряки говорят, что Берберское море[137] — оно тянется на семьсот фарсахов и лежит на пути в Страну Зиндж — одно из самых опасных морей; зинджам принадлежат большие острова у одного из берегов этого моря; корабли проезжают его в шесть или семь дней, ибо течение там, как говорят, очень быстрое. Когда в Берберу[138] попадает какое-нибудь судно, туземцы захватывают путешественников и оскопляют их. Купцы, отправляясь в Берберу, берут с собой охрану, каждый соответственно своему богатству и положению, чтобы их не схватили и не оскопили. Туземцы собирают яйца людей, которых они оскопили, и показывают их, чтобы возбуждать зависть, когда хвалятся своими подвигами, ибо оскопление иностранца считается у них признаком храбрости.

Море Серендибских заливов[139] — это одно из самых коварных, недоступных и бурных морей — одно из тех морей, в котором редко кому удается спастись. Оно простирается на триста фарсахов. В этом море множество крокодилов, а по берегам его живут тигры. По этому морю плавают морские разбойники, которые, овладев судном, пожирают находящихся на нем. Это злейшие из людей, и нигде на свете нет пиратов, подобных им. Путешественники, проплывая по этому морю, подвергаются тройной опасности: их съедят, если судно попадет к пиратам; если корабль потонет, не пройдет и часа, как их пожрут крокодилы; а если судно разобьется около берега и людям удастся выбраться на сушу, — все равно их в одно мгновение разорвут тигры.