Чтение онлайн

— Ой! — только и успела крикнуть раззява, озираясь.

Через ряды зевак убегал прыткий отрок, его серая рубаха мелькала в плотной толпе.

— Стой! Кошель, кошель украл! — вскрикнула Зорька и кинулась за обидчиком.

Да куда там, его уж и след простыл. Зорька обежала торг, пронеслась вдоль церкви мимо дремавшего на солнышке юродивого, вернулась назад.

— Да как же так?! — вырвался из груди стон.

— Зоряна, ты чего? — наперерез ей выбежала Белена.

— Кошель аспид из руки дернул, — всхлипнула Зорька.

— То бывает. Тут зевать нельзя, — покачала подруга головой.

— Так чего ж не предупредили? — вытерла набежавшую слезу Зорька.

— Да разве ж у тебя что было? — виновато потупилась Белена.

— Данила мне серебро сунул, а я… — и Зорька залилась слезами.

— Да каков тот тать из себя был? Пойдем, воротникам расскажем, ежели выходить похожий будет, схватят, — потянула она Зорьку за руку.

Без всякой надежды Зорька поплелась за подругой.

— В рубахе небеленой, волос русый, сам худой? — переспросил хмурый воротник. — Да таких половина посада здесь, сегодня торг большой, чего другого не приметили?

Зорька отрицательно замотала головой и снова кинулась рыдать.

— Ну, будет тебе, будет, — попыталась утешить ее Белена, оглаживая пухлой ручкой. — Никто ж не помер, наживете еще.

— Одни напасти со мной, — уже не рыдала, а только судорожно дергала плечами Зорька.

— На вот петушка медового, — вынула откуда-то из недр широкой запоны Белена сладость.

Отказавшись от подарка, Зорька пошла домой виниться. Тенью она вошла в избу. Хлопотавшая у печи Осьма затылком почуяла неладное, обернулась, всплеснула руками:

— Чего стряслось? — прошептала она.

Зорька долго не могла выговорить ни слова, а потом и вовсе бурно заревела, снова выплескивая свое горе. В горницу вслед за Зорькой вошел Данила, озадаченно ее разглядывал пару мгновений, а потом подлетел к ней, поднимая за подбородок и пытаясь понять, что она там пришепетывает.

— Кошель, кошель твой вырвали… Вырвали и убежали.

— Так ворон считать не надо было, — беззлобно проворчала Осьма.

Зорька завыла еще громче. Данила нахмурил брови, ничего не разобрав.

— Кошель у нее умыкнули, — показала Осьма в воздухе малый мешочек и жестом дернула, показывая, как можно лихо его украсть.

Зорька согласно закивала, глотая слезы.

Данила осторожно погладил ее кончиками пальцев по голове.

— Э-э, — промычал.

— Вишь, он тебе говорит — будет убиваться. Пришло да ушло, — перевела Осьма. — Но зевать у нас нельзя, это тебе не в верви, где все свои. Тут народец разный проживает.

Данила указал на себя потом на Зорьку и пальцами изобразил движение воображаемого человечка.

— Говорит — в следующий раз с тобой пойдет.

— Я туда больше не пойду, находилась, — тяжело выдохнула Зорька.

Данила уложил ее голову себе на плечо и стал баюкать как маленькую, и так покойно было в его руках, что Зорька начала успокаиваться.

— Прости меня, — простонала она, и он словно услышал и осторожно чмокнул ее в макушку. Осьма тихо выскользнула на двор.

— Я отработаю, ты не думай, — подняла голову Зорька.

Пустое — махнул Данила. Так они и сидели рядком, каждый переживая свое. Дверь скрипнула.

— Выйди, хозяйка, там тебя кличут, — махнула от двери Осьма.

Зорька нехотя поднялась, выскальзывая из теплых объятий, и пошла на двор.

У калитки стоял взлохмаченный как прежде Кирша и держал за шиворот худого малого в порванной до пупа серой рубахе, тот уже не рвался, а смиренно болтался в крепкой руке.

— Отдавай, что взял! — рявкнул дружинник.

Малый шмыгнул расквашенным носом и протянул Зорьке кошель.

— Благодарствую, — взяла она, теряясь.

Хорошо, что нашелся заступник, вернувший украденное, да дурно, что им оказался именно «ярыжник».

— Не теряй более, — блеснул зубами Кирша и потащил татя восвояси.

А Зорька так и стояла, рассматривая злополучное серебро, что утекало из дому да все возвращалось.

[1] Запона — девичья верхняя одежда поверх рубахи.

Осень пришла как-то внезапно. Было — было тепло, солнечно, луга вдоль Колокши за городней пестрели цветами, пчелы прилежно собирали мед. И казалось, что так будет всегда. Да, трава стала жестче, побурела, в листве, нет — нет, да и проскочит желтый лист, а молодые быстрокрылые ласточки начали сбиваться в шумные стаи, ну и что с того? Земля теплая, даже паркая, небо высокое чистое, воздух полон дурманом разнотравья — верные приметы лета. Но вот набежал студеный полуночный ветер, притащил с собой пухлые, что пена у взбродившего кваса, облака, а за ними подтянулись и унылые серые тучи, пролившиеся мелким дождем, сразу похолодало. А нынче так и вовсе поливает, как из худого ведра.

Зорька с неосознанной тоской стояла у раскрытой двери и смотрела на залитый влагой двор.

— И куда только наш хозяин запропастился? — оглянулась она к тянувшей пряжу Осьме. — Нешто по такому дождю можно чего мастерить? Вымокнут да простынут.

— Никто сегодня на работу не пошел, — отозвалась Осьма.

— А наш тогда куда подался? — встревожилась Зорька.

— Да мало ли, может, кто по чарочке пригласил опрокинуть.

— И такое бывает? — подивилась Зорька, никогда не видевшая Данилу во хмелю.

— Редко, да случалось. А то у Бакуна сидит, то уж частенько, сдружились они.

У Зорьки неприятно кольнуло в груди, но тут калитка скрипнула и во двор забежал Данила, что-то прикрывая полой мятли[1]. Он в несколько прыжков пересек двор и взбежал на крыльцо, чуть не столкнувшись с Зорькой, широко улыбнулся, указывая на прикрытый короб.

— Чего принес? — потянула шею Зорька.

Он утвердительно кивнул и бережно поставил свою ношу рядом с печкой прямо на пол. Зорька посеменила за ним, нагнулась. Ухо уловило приглушенный топоток и писк. Данила снял мятлю.

— Какие маленькие! Желтенькие! Ладненькие! — всплеснула Зорька руками, оглашая избу восторженными криками.

— Чего там? — оторвалась от работы Осьма.

— Цыплятки. Один, два, три… Десяток. Мои вы хорошенькие, — заворковала Зорька, осторожно пальчиком дотрагиваясь до пушистой шубки. — Где ж взял таких?

Данила лишь пожал плечами, снова улыбаясь. И Зорька счастливо улыбнулась.

— Теперь свои яички будут. А мы с тобой, Осьмуша, как знали, жита с запасом прикупили.

— В зиму сложновато будет выходить, — остудила пыл хозяйки Осьма, — студено.