Чтение онлайн

— Свататься я к тебе пришла, — бойко проговорила Зорька. — Коли сам не идешь, так мне пришлось ноги бить.

Кирша медленно повернул голову, прищуриваясь.

— Жалко стало? — кинул он усмешку.

— Хоромы твои богатые по нраву пришлись, — указала она на резной столб, подпирающий ложницу.

— Домой ступай, мне жена теперь без надобности, — пренебрежительно махнул кончиками пальцев Кирша.

И этот гонит!

— Ну знаешь, лежишь, так и лежи, — подошла она к нему, хватая за холодную руку. — А тебя мне твоя матушка уж отдала, не отвертишься.

И она, нагнувшись, коснулась губами сухих губ больного.

Кирша шумно выдохнул, очи заблестели живым огоньком.

— А еще так-то сделай, — попросил он тихо.

И не дернулся, не отшатнулся, как от чумной. Зорька наклонилась и снова потянулась к губам. Кирша жадно ответил на поцелуй, даже попытался приобнять, но сморщился от боли, виновато опустил очи.

— Ты полежи — полежи, пройдет, — погладила его Зорька по голове.

— Обязательно пройдет. Я встану на ноги, встану! — горячо заговорил Кирша. — У меня пальцы шевелятся, значит отпустит. Вот увидишь.

— Отпустит, — эхом отозвалась Зорька, присаживаясь на край.

Должно отпустить, не может же вечно тоска мучить.

— Я тебе хорошим мужем буду. Не в чем нужды не будешь знать, — шептал и шептал Кирша. — Ты мне сразу понравилась, и я тебе тоже, верно?

— Верно.

Выбор сделан, назад дороги не было.

Артельные не стали ждать Рождества, выехали, как только морозы надежно сковали грязь, а трехдневная метель покрыла землю добрым снежным одеялом — для коней не так глубоко, а саням уж скользить можно. Провожать каменщиков высыпал весь град. Сам князь напутствовал наказами, что первым делом следует предпринять на новом месте и к чему приглядеться, толковал о замерах, глине, строевом лесе, обещался приехать по весне.

Радостный перезвон возвестил об отъезде. Санный поезд выехал за ворота в белое поле. Люди на стенах заборола замахали шапками и ширинками[3].

Зорька не хотела идти на проводы, чтобы не рвать душу. Данилу она больше не видела. На утро на двор Кирши артельные друзья Немко принесли Зорькино приданое, цыплят и злополучный кошель с серебром, который заметно растолстел, наполнившись новым добром. Теперь Зорька жена по сговору. Свекровь была к ней ласкова, водила по хоромам, заискивающе заглядывая в очи. Ключи от всех коробов были так же вручены Зорьке, даже для ее малого птичника выделили угол. Живи да радуйся. Это сейчас невыносимо, потому что он где-то рядом, а уедет и все наладится. Должно наладится, нужно только немного потерпеть.

И Зорька терпела и терпела, наматывая круги по двору, и только, когда начался перезвон, не выдержала и кинулась к градской городне, в последний раз взглянуть на своего… да просто взглянуть.

В пестрой толпе отъезжающих она не сразу нашла нужную фигуру. Артельные выезжали с женами, детишками, накопленным за три года стройки добром. Сани скрипели, лошади фыркали. Поезд из возков уходил вдаль. Где же он? Где?! И тут она разглядела его. Данила ехал на последнем возке. Без клобука, с непокрытой головой. Захворает же! Все дальше и дальше уносила его злая судьба.

Провожающие начали расходиться, а Зорька все стояла и стояла, пока Данила не слился с общим потоком, а потом и вовсе не скрылся из виду.

— Что ж ты наделала, дочка? — рядом стоял гридень Борята.

Зорька подняла на него затуманенные от слез очи.

— Что ж ты наделала, — снова проговорил гридень. — Он же к Патрикею ходил, обет с него снять, остаться хотел, а ты… — Борята в сердцах махнул рукавицей.

— Не справилась я! — выкрикнула Зорька и побежала вниз.

«Не справилась!» Она бежала, не останавливаясь, и не разбирая дороги, пока не оказалась у торга, пред землянкой Мефодия.

Старец топил худую печь, кашляя от едкого дыма.

— Ступай ко мне жить. Осьма не выгонит, — выпалила Зорька.

— Не об том сейчас сказать хочешь, — прищурил тусклые очи старец.

— Что мне делать теперь? — с упреком, словно это Мефодий был виноват в ее бедах, выговорила Зорька.

— Козу заведи… а лучше корову.

В эту ночь Зорька легла на ложе к мужу. Превозмогая боль, Кирша смог заявить свои права. Ему действительно становилось лучше, и он уже приподнимался на локтях, прикусывая от боли губы.

— Вот увидишь, я еще на службу к князю вернусь, — обещался он, уложив голову на плечо Зорьке. — А подарок хочешь? Чем тебя одарить?

— Корову хочу.

Кирша хохотнул.

— Зачем, из вервей исправно молоко носят?

— Хозяйство хочу, большое, — посмотрела в темноту угла Зорька.

— Все будет, — пообещал муж.

[1] Детский — здесь дружинник.

[2] Заразить себя — покончить с собой.

[3] Ширинка — небольшой платок.

— Эй, мил человек, тебя подвезти? Чего молчишь? А-а, немой, — с Данилой поравнялся санный обоз, неспешно двигавшийся по белой степи. — Эй, залезай, прыгай — говорю, подвезу, — замахал рукавицей мужичок с добродушным крупным лицом. — Даром подвезу, понял ли?

Данила, скорее чтобы не обижать сердобольного возницу, подсел на край.

— Замерз, шубейкой прикройся. Шубейкой, — дядька тряхнул краем большого кожуха.

Данила благодарственно кивнул. Лошадки продолжили мерный путь. Поле перемежалось перелесками и неглубокими оврагами. Возница что-то говорил и говорил, забыв очевидно, что попутчик его не слышит. Данила прикрыл глаза, убаюканный легкой тряской. Сразу появилась родная изба, теплая печь, суетящаяся у бабьего кута Осьма и… она, его Зорька. Она сидела за пряжей, едва заметно двигала губами, наверное, что-то пела и улыбалась своим мыслям. Вот так бы смотреть и смотреть.

Сани резко дернулись. Данила очнулся, озираясь. Возница, хохоча, указал на удаляющегося через заснеженное поле зайца. Да, нечего о прошлом вспоминать. Дверь туда закрыта.

«Снимаю я с тебя обет, ступай», — сказал Патрикей, а, может, и не то вовсе, а Даниле именно так захотелось его понять, о том его просило растревоженное сердце.

Обратно домой от старца он то бежал, то останавливался, восстанавливая сбившееся дыхание. Остановился у калитки, робея, отворил… и по лицу Осьмы все понял. Вот иной раз до едкой злости он не мог понять, что ему хотят донести, а иногда и без слов все было уже понятно. Она ушла, не дождалась. С кем ушла? Осьма взлохматила над головой воздух и довольно точно изобразила младшего дружинника, как его там, Ирша — Мирша. Он давно крутился вокруг Зорьки, не заметить того было сложно. Данила не ревновал, ему наивно казалось, что ей до молодого задиры и дела нет, а вот взяла так просто и ушла. Осьма тянула за руку на улицу, просила: «Забери ее, забери!», что-то пыталась объяснить о болезни. «Зорька больна. Она?» Нет, жених болен, пошла из жалости. «Забери ее!» Но Данила не пошел. Увидел зажатую у Осьмы в кулаке бересту. «Отпускаю тебя», — было выведено чьей-то рукой по заказу Зорьки. Она его отпустила. А с чего он взял, что Зорька готова быть с калекой, она просто добрая, жалела его, а теперь был тот, кто в ее жалости нуждался больше.

Данила все про себя знал, Зорька петь любит, а он и песен ее услышать не может. Вон в печурке свистулька спрятана — для него вещица совсем бесполезная, даже неприятная. Была такая в его далеком детстве глупая забава у соседских ребятишек — подносили к губам свистульки, дули, да кричали: «Немко, давай плясать!» и сами первыми пускались в пляс. И Данила с ними плясал, и ему казалось, что так же задорно и справно двигал руками и ногами, а они хохотали, роняя в душу обиду. «Вот зачем ей такой-то муж? Все верно, матушка, прости сына непутевого, что дрогнул, чуть от слова не отступил, просто хотелось, чтоб как у всех… и с ней, а вот не вышло. А теперь уж все равно, что будет».