Чтение онлайн

Ухнул только дед, а котел и говорит:

– Ну-ка, – говорит, – старичок, подержи-ка возжи-то, пока я бочонок выну.

Стал это он вынимать бочонок, видит дед – не руки у котла, а когти, и хвост откуда-то выглядывает. Как увидел это дед и когти, и хвост, так у него и волосы дыбом стали, и хмель весь прошел. Помер бы от страху дед, да на его счастье в эту пору петух крикнул. Только что крикнул он, у деда и язык развязался, и правая рука нашлась. Перекрестился он, проговорив: «Боже, помилуй мя, грешного!», и как сноп повалился на снег.

Очнулся уж он на постоялом дворе, в селе Клопихи, далеко от нашей деревни. А нашли его в сугробе проезжавшие извозчики. Шубы и шапки в помине не было. Туманцу, значит, подпустил деду окаянный заместо шубы да шапки. А кругом того места, где подняли его, такие овраги страшнейшие, что и Боже упаси! Не крикни петух, пропал бы дед, свернул бы себе шею; не больше сажени до оврага было, а в нем и дна не было.

С тех пор дед захирел да захирел. А через месяц и душу Богу отдал: доконал-таки окаянный старика, а старик был крепкий, здоровый такой…

– Ну, брат Акимыч, ты, можно сказать, ахинею нес…

Кого же это нынче черти-то обходят. Известный черт – водка! Со мной тоже бывало. Слушайте, расскажу…

Послал это меня раз наш батюшка-благочинный в город купить на два рубля отпускных листов да венчиков для усопших. Отправился я в город с одним тут нашим сельским мужичком. Приехали. Он поехал по своей надобности, а я пошел по своей. Ну, купил это отпускных листов и венчиков. Дело было к вечеру. Взяла это меня какая-то грусть. Думаю, дай зайду в питейный, толкну чарочку-другую, ан оно и будет веселее. Деньжонки-то были со мною, только перед этим продал дома теленка. Вошел это я в питейный, выпил там стаканчик-другой да и разохотился: еще никак стаканчиков пять-шесть пропустил, а может, и больше, кто ее знает, запамятовал. Время, вижу, позднеет, чего сидеть в питейном-то, проберусь, мол, на какой-нибудь постоялый двор, перехвачу чего-нибудь. Вышел это я из питейного и пробираюсь себе помаленечку к постоялому. Вдруг мне кто-то сзади кричит: «Эй, Парфен Кузьмич, постой-ка!»

Обернулся я, а из переулка выезжает на гнедке мужичок нашего прихода дядя Тит.

– Ты как же сюда? – спрашивает он.

– Да так, мол… – говорю, – по делу.

– Пойдем, – говорит, – со мною в село Митькино; там мне, – говорит, – нужно получить с одного мужичка деньжонки, давал ему, значит, в долг, а там мы с тобой толкнем по чарочке. Поедем, мне поваднее будет; да и тебе же, как видно, делать нечего. Едем, отец, что ли?

– А далеко это Митькино-то? – спросил я Тита.

– Да верст этак десять от городу будет, не больше.

– Что ж, пожалуй, поедем, – говорю и сел к нему в сани.

Проехали мы это городскую заставу, выехали в поле. Едем – все поле да поле, да кой-где лес по сторонам и больше ничего. Долгонько-таки мы с ним ехали, а села нет как нет. Думаю: что ж такое, какие тут, к черту, десять верст? И говорю Титу:

– Тит, что же ты говорил – десять верст, а вот уж мы сколько времени едем, а все села не видать.

– А кто ж его знает, говорят десять, – буркнул Тит, – говорю и я.

Опять едем. Спустились в овраг, поднялись на гору, проехали лес. Опять овраг – спустились. Опять гора – поднялись. Наконец-таки показалось и село.

– Вот оно село-то, – промолвил Тит и пужнул гнедка. Живо мы были в селе. Тит приостановил гнедка да и говорит:

– Старче, пойдем толкнем, что ли, по другой чарке.

– Не мешает, – говорю я, – да тут ведь и питейного-то не видать.

– И не надобно: тут один мужичок потихоньку торгует на дому, без патента, значит; мы к нему и юркнем, водка важная у него.

– Ну что ж, вали! – говорю.

Подъехали к избе. Тит привязал гнедка у крыльца. Пошли в сени. Тит околотил снег с сапог, и я давай тоже околачивать, но только было хотел войти в избу, чувствую, подошвы ног прихватывает морозом. Что за оказия? Глянул я на сапоги, а они, проклятые, без подошв… Когда я, знать, снег-то сколачивал о стенку, подошвы-то у них и отшиб.

– Тит, – говорю, – ведь дело-то дрянь!

– Что такое? – говорит.

– Да что! У сапог подошвы отлетели.

– Черт с ними и с сапогами-то, великое дело! Я говорю:

– Как же эдак? Неладно ведь, как же я поеду-то? Я отморожу ноги.

– Стой! – крикнул Тит, – никак кто-то гнедка отвязывает.

Тит выбежал на двор, слышу, кричит: «Ах ты собака! Ты хотел гнедка украсть! Нет, брат, врешь! Кузмич, поди-ка сюда!»

Я выбежал. Тит держал за ворот какого-то мужичонку.

– Кузмич, ну-ка размахнись да дай хорошую тукманку этому приятелю.

Я размахнулся, что было силы, и хлясть мужичонку по рылу. Мужичонки как не бывало, на снегу только и остались одни его сапоги.

– Ну вот, тужил о сапогах: бери и надевай, – сказал Тит.

Я надел, сапоги были по ноге и новенькие, а мои уж были порядком-таки поистрепаны, к тому же я у них и подошвы отшиб.

Вошли в избу. Изба как изба: о четырех углах и трех окнах. В избе никого не было. Тит закричал:

– Эй, дед! Где ты тут?

Из-под лавки показалась голова.

– Здесь, что те надо? – из-под лавки вылез старик.

– Да вот нам с другом дай-ко по стаканчику духовного-то.

Вытащил старик из-под лавки бутыль, налил нам с Титом по стакану, мы выпили, потом еще по стакану – выпили. Тит говорит:

– Не добавить ли?

– Надбавить, – говорю.

Еще выпили. Вдруг и Тит, и старик как в воду канули! В избе я остался один. Думаю, что же мне одному-то в избе делать: дай пойду на улицу.

Хотел выйти, но вспомнил, что дед ставил бутыль с духовным-то под лавку, дай, думаю, маленечко потяну; искал, искал проклятой бутыли – пропала. С тем и вышел из избы. На небе уж смеркаться начинало. Прошел я по селу раза два. Тита все нет. Вижу, дело дрянь, знать, и не приедет, верно напился пьян да где-нибудь и залег. Дай, думаю, пойду схожу к деду, не пришел ли он, спрошу, мол, у него дорогу на Тамбов. А я уж забыл, с какого конца села мы и въехали-то, искал, искал избы стариковской – пропала, да и только. Ну, думаю, все равно, пойду спрошу в другой. Вошел в одну избу, спрашиваю мужичка:

– Почтеннейший, скажи, пожалуйста, где бы мне тут пройти на Тамбов?

– Куда?

– На Тамбов.

– Нет, я такой деревни не слыхал.

– Да это не деревня, – говорю, – а город, да еще губернский. Как так не знать! В десяти верстах и не знать!

– Нет, не знаю.

Меня инда взорвало, я плюнул и вышел из избы. Думаю, что же это такое? Морочат, что ль, меня? Аль я за тысячу верст от Тамбова, что и не знают про него? Дай пойду на авось, не околевать же тут!

Вышел из избы, из села, иду по дороге, вдруг слышу топот, обернулся: Тит на гнедке догоняет меня и кричит: