Чтение онлайн

ВСТРЕЧА БЕЗБОЖНИКА С БОГОМ

Посреди размытого ливнем поля, прямо в луже, стоит грязный, растрепанный и мокрый парень, с лицом каким-то взболтанным и поглупевшим от беспредельного изумления. А в трех шагах от парня, в той же просторной луже, задумчиво расхаживает взад-вперед высокий широкоплечий старец в длиннополой голубой мантии, густо усыпанной невиданно крупными бриллиантами. Смуглое выразительное лицо могучего старца обрамлено влажными прядями белых волос, на грудь спадает окладистая белая борода. Низ великолепной мантии сильно запачкан грязью и волочится по луже, а при каждом повороте старца полы мантии расходятся и приоткрывают большие, облепленные бурой глиной ступни в ременных сандалиях... Старец, кажется, забыл о присутствии парня. Он очень внимательно и с глубокой серьезностью обозревает погибшие поля, причем лицо его все более и более омрачается... Придя немного в себя после первого потрясения, Дуванис подходит к старцу, почтительно прокашливается и произносит сдавленным голосом: - Простите, ведеор... Но вы... вы... кто же вы, собственно, такой? Старец тотчас же оборачивается к парню, и на его хмуром лице появляется добродушная улыбка. - Я? Я бог единый, повелитель вселенной!
– говорит он неимоверно густым, приятно рокочущим басом. Дуванису показалось, что он ослышался. - Как вы сказали, ведеор?
– переспрашивает он, ободренный улыбкой удивительного старца. - Я сказал, что я бог!
– повторяет старец, откровенно наслаждаясь изумлением молодого человека. - Это, что же, фамилия у вас такая, да?
– продолжает выпытывать Дуванис, не будучи в силах поверить в прямой смысл услышанного ответа. - Зачем фамилия! Я просто бог, - с бесконечным благодушием рокочет старец.
– Иначе меня еще называют всевышним, вседержителем неба и земли, царем небесным, создателем и повелителем вселенной и так далее... Но сокращенно я называюсь богом единым. - Но ведь вы это несерьезно! Ведь этого не может быть!
– восклицает Дуванис, начиная подозревать, что старец его разыгрывает. - Почему же не может быть?!
– искренне удивляется бог.
– Все может быть, дорогой мой юноша, а бог в особенности. Люди так много толкуют о боге, столько сил на него тратят, как же ему не быть после этого! К тому же ведь бог всемогущий, значит, он может даже быть... Кстати, ты веришь в бога? - Вот еще! Конечно, не верю!
– ни секунды не колеблясь, отрезает Дуванис. - Молодец! Честное слово, молодец!
– смеется старец.
– Хвалю за смелость!.. Но тем не менее я все же бог, и твое неверие, дорогой мой юноша, ничего не может поделать с этим фактом... Однако, я тебе открылся, а ты до сих пор не отдал долг вежливости. Как тебя-то зовут? Дуванис хитро глянул на старца и, укрепляясь все более в своем подозрении, что это всего лишь какая-то странная игра, решил убедить бородатого насмешника, что он, Дуванис, не какой-нибудь легковерный деревенский простачок, и тем самым сразу разоблачить его. Поэтому на вопрос старца он ответил так: - Вы утверждаете, ведеор, что вы бог, а сами спрашиваете, как меня зовут. Это не вяжется. Если вы бог, вы должны знать все! Сейчас старичище в мантии сконфузится и признает себя побежденным! Дуванис доволен собой и готов насладиться своей блестящей и быстрой победой. Но старец и не думает конфузиться. Напротив, он по-прежнему самоуверен, он веселится, он громоподобно хохочет и сквозь смех гремит своим удивительным басом: - Остер! Ох и остер!.. Нет, ты мне положительно нравишься, милый юноша!.. Ведь как отбрил! Сам должен знать, коли бог!.. Правильно, правильно! И трудно что-либо возразить!.. Потом, насмеявшись, спокойно поясняет: - Всеведение, друг мой, действительно один из признаков, которым люди в силу невоздержанности своей наделяют бога. Но всеведение абсурдно по сути своей, оно невозможно. Даже если бы существовал настоящий бог, создатель и повелитель вселенной, он не мог бы быть всеведущим! А я... впрочем, позже, позже! Это слишком долго объяснять. Бери пока на веру, милый юноша. Да, я бог, но вместо немыслимого всеведения я обладаю лишь неким себяведением, то есть знанием своей собственной сущности. А в остальном я, пожалуй, даже менее сведущ, чем любой, из людей. Вот пока и все. А теперь не упрямься и скажи, как тебя зовут! - Хорошо, ведеор бог. Меня зовут Дуванис Фроск. Я работаю слесарем на заводе Куркиса Браска в Марабране. - Куркиса Браска? Знаю, знаю!
– Бог нахмурился, словно вспомнил о чем-то неприятном, но тут же отогнал досадную мысль, и чело его снова разгладилось.
– Очень мило, очень приятно... Ты, Дуванис, первый человек, с которым мне довелось познакомиться. Надеюсь, что именно поэтому мы останемся с тобой друзьями, несмотря на твое столь решительное отрицание моей скромной особы. Отрицать, голубчик, всегда легче, чем докапываться до самых корней истины. Ты не согласен со мной?.. - Не знаю... Мне все это непонятно, ведеор. Называете себя богом... Да и вообще, будь вы какой ни на есть бог, разве вы стали бы со мной разговаривать так запросто? - А почему бы и нет? - Ну как же! Ваш сынок - если вы, конечно, в самом деле бог - ваш сынок, гросс сардунский, не стал бы со мной так вот разговаривать и шутить. Я ведь коммунист и безбожник, а сын божий, что сидит в Гроссерии, только и мечтает о том, как бы всех коммунистов вывести под корень... Вот почему я и теперь еще думаю, что вы скорей всего не бог, а так только, прикидываетесь богом или просто шутите надо мной... - Нисколько я не шучу. Какие тут могут быть шутки?! Я сам, голубчик, не меньше твоего озадачен своим собственным возникновением на этой несчастной равнине... А простота моя вполне естественна. Ведь вся моя сущность, милый ты мой Дуванис, проста, как репа. Любой человек, хотя бы и ты например, в тысячу раз сложнее меня. Я и образовался-то каких-нибудь четверть часа тому назад, во время грозы... - Ну, хватит мутить!
– прерывает Дуванис бога, озаренный неожиданной догадкой.
– Вы, ведеор, настолько же бог, насколько я гросс сардунский! Теперь мне все понятно! Вы заодно с теми киношниками, что устроились вон там на холме снимать молебен! Сознайтесь, что я угадал! - Какие киношники? Где?
– недоумевает бог. - А вон там, на холме, с машиной! До сих пор еще не уехали! И Дуванис торжествующе указывает старцу на вершину холма, где между кипарисами виднеется черный лоршес и две копошащиеся возле него фигурки. Старец, заслонившись ладонью от солнца, пристально всматривается в холм и вдруг, гневно сверкнув очами, раскатисто грохочет: - Это они! Это определенно они! Я знал, что они где-то тут, поблизости!.. О мерзавцы! О негодяи!.. Идем, Дуванис, я поговорю с ними, с этими твоими киношниками! - Минутку, ведеор! Они мне тоже не понравились... Но у меня есть вопрос. Можно? - Говори! - Вы не видели случайно, ведеор бог, куда подевался народ из нашего села? Они молились где-то тут, неподалеку, и вдруг словно их водой смыло!.. - Чтобы ответить на сей вопрос, милый Дуванис, вовсе не нужно быть богом. Достаточно быть наблюдательным человеком. Твои односельчане при первом же признаке надвигавшейся грозы обратились в бегство. Теперь, поди, сидят по своим дворам и сушат на солнце одежду... А вон виднеются и остатки их молебна! В самом деле, не далее чем в сотне шагов Дуванис видит торчащие из грязи палки с тряпками, потухшие факелы, рукоятки зонтиков и другие предметы, оброненные сельчанами в минуту панического бегства. Дуванис окончательно успокаивается: значит, Калия дома!.. - Ну идемте, ведеор бог, к вашим коллегам! - Идем, друг мой! Старик и Дуванис покидают теплую лужу и принимаются усердно месить грязь, направляясь к холму...

ЧУДОТВОРЦЫ СПАСАЮТСЯ БЕГСТВОМ

Протер-секретарь был крайне недоволен сфабрикованным чудом. Не в меру обильный ливень оказался не благодеянием для края, а самым ужасным бедствием. Красавцы кипарисы почти полностью лишены своего зеленого покрова. По склонам холма словно прошелся кто-то гигантским плугом, до того они изгрызаны мощными потоками воды. Поля превратились в бурое пузырящееся болото, которое теперь под палящими лучами солнца курится легкими струями пара. - Вы перестарались, ведеор Браск!
– заявляет протер, обозрев с холма всю эту удручающую картину опустошений.
– Сын божий не признает такого чуда! - Признает!
– уверенно отзывается Куркис Браск, продолжая свою возню над упаковкой частей большого аппарата "ММ-222" в багажник автомашины. Признает, дорогой протер, потому что я свою работу выполнил честно!.. - Да вы поглядите, что вы тут натворили! - А что такое? Слишком много воды? Я тут ни при чем. Сила выброса конкретных форм из ментогенного поля прямо пропорциональна интенсивности полевого излучения. Таков закон природы... Сколько вы собрали молящихся? - Не знаю точно... Но, кажется, не меньше ста тысяч... - Что? Сто тысяч?.. Ха-ха-ха!!! Если бы вы, ваше беспорочество, удвоили это число, у нас получился бы прекрасный маленький потоп и из ваших богомольцев ни один не добрался бы до дому - их всех бы унесло в море!.. Я просил у вас десять, от силы пятнадцать тысяч молящихся, а не сто! Это вам, дорогой протер, придется отвечать за такой перегиб! Секретарь сына божьего сражен столь веским аргументом. - В здешней провинции так много коммунистов, ведеор Браск, - бормочет он растерянно, - что я велел на всякий случай собрать более ста тысяч богомольцев. Я был уверен, что коммунисты будут агитировать за бойкот молебна... Я думал, что после их агитации у меня останется как раз нужное количество... Я не предполагал... - "Думал", "предполагал"! Не думать надо было, ваше беспорочество, а соображать. В серьезном деле нельзя без соображения!
– насмешливо бросает фабрикант и продолжает заниматься своим делом. Протер передернул плечами: до чего же неотесан этот марабранский мужлан!.. Да и непривычный гражданский костюм кажется вдруг протеру ужасно тесным, неудобным, унизительным... Оскорбленный вельможа Гроссерии отошел от машины и продолжал молча осматривать окрестности. И тут он заметил неподалеку от холма странную фигуру человека в ослепительно сверкающем одеянии, а рядом с ним еще одну фигуру, поменьше, полуголую, грязную и взлохмаченную... - Взгляните-ка, ведеор Браск! Видите старика в сверкающем облачении? Вы здешний, вам лучше знать местные обычаи. Как по-вашему, кто бы это мог быть? Куркис Браск равнодушно глянул в указанном направлении, вытирая испачканные руки клочком ветоши. Потом он с досадой пожал плечами и возвратился к машине. - Откуда мне знать, ваше беспорочество, что тут шляются за личности! Это явно какой-то служитель божий, а значит, мне до него нет дела. Да и вообще, персональную часть обеспечивали вы, сами и разбирайтесь в этих типах!
– бросает он на ходу через плечо своему расстроенному партнеру. - Нет, нет, он не похож на местных жителей...- вслух размышляет протер, не отрывая взгляда от удивительного старца и совсем на сей раз не замечая грубости фабриканта.
– Духовным лицом он тоже не может быть, разве что православным попом... Но откуда здесь может взяться православный поп?! Странно, очень странно!.. И при этом, при этом у меня такое чувство, словно я где-то уже его видел, где-то встречался с ним... Не нравится мне это, видит бог единый, что не нравится... Послушайте, ведеор Браск! Давайте отсюда уезжать, пока не вышло какой неприятности! - Не разводите панику, протер! Посмотрите на этот кисель вместо дороги. Нам не добраться до шоссе, пока грязь не подсохнет. Загорайте пока, вы ведь так мало бываете на воздухе! А на старика плюньте! Мало ли что за старик... Вдруг протер срывается с места и, разбрызгивая лужи, бежит к машине. Лицо его перекошено от страха, бородка так и прыгает. - Он идет сюда, ведеор Браск! Я не хочу с ним встречаться! Это пахнет скандалом, очень большим скандалом! Нам нужно немедленно, сейчас же уезжать! - Экий же вы трус, ваше беспорочество. Испугались какого-то незнакомого старикашки! Сейчас я с ним поговорю по-нашему, по-марабрански!.. Фабрикант одергивает свой пиджак, проверяет, держится ли приклеенная бородка, раскуривает сигару и смело идет навстречу неведомым пришельцам. Старик в сверкающей ризе и перепачканный грязью молодой крестьянин в майке в самом деле поднимаются по склону холма. Подпустив их шагов на двадцать, ведеор Браск вынимает изо рта сигару и зычно кричит: - Эй, вы, что вам тут нужно?! Старик не отвечает и продолжает взбираться на холм. Крестьянин от него не отстает. - Вы оглохли?!
– снова орет Куркис Браск.
– Сюда нельзя! Здесь происходит съемка фильма! Слышите! Уходите обратно! Однако и на сей раз старик не обращает ни малейшего внимания на грозные окрики. Уставившись Куркису Браску в лицо огромными, пылающими, как угли, черными глазами, он подходит все ближе и ближе, величественный, невозмутимый, суровый... Протер не выносит блеска удивительной мантии и отворачивается. У него тоскливо сосет под ложечкой и неудержимо дрожат колени. Его так и подмывает сорваться с места и бежать без оглядки куда-нибудь, лишь бы подальше от непонятного, страшного старика... А Куркис Браск преспокойно попыхивает сигарой и с самым независимым видом осматривает пришельцев. Ему, деловому человеку, чужды какие бы то ни было эмоции... Узнав в молодом крестьянине того самого безбожника, которому он недавно уплатил пятьдесят суремов за уход с холма, ведеор Браск уже раскрывает рот, чтобы разразиться справедливым негодованием, но его опережает старик в мантии. Старик начинает говорить... Говорить? Нет, это нельзя назвать человеческой речью. Это - львиный рык, трубный глас, божественный глагол, мощный, сокрушительный, проникающий до самой печенки. При первых же его звуках Куркис Браск прикусывает язык, роняет в грязь сигару и смотрит на старца вытаращенными глазами. Протер же с размаху шлепается в лужу и закрывает лицо руками. - Что вы тут натворили, мерррзавцы?!
– гремит старик, широким взмахом руки указывая на опустошенные поля.
– Как вы смели ради своих преступных корыстных помыслов обрекать тысячи людей на голодную смерть?! - А вы кто такой?!
– визжит, опомнившись, Куркис Браск и, вскочив на ноги, принимает угрожающую позу.
– Какое ваше собачье дело?! Убирайтесь отсюда ко всем чертям, пока я не вышел из себя и не оттаскал вас за вашу дурацкую белую бороду!!! - Молчать!!!
– оглушительно рявкает старец.
– Я тебе покажу, червяк ты ничтожный, кто я такой! Я бог единый! Я вседержитель неба и земли! Я создатель и повелитель вселенной, пришедший судить и карать таких мерррзавцев, как ты!! Протер издает горлом жалобный писк подстреленного зайца и ползет в машину. Перепуганный, бледный Куркис Браск опрометью шмыгает на сиденье водителя и захлопывает за собой дверцу. Мотор запущен. Мощный лоршес ревет и рывком трогает с места. Он буксует, но все же движется вперед, вниз с холма. Минут пять он барахтается в вязкой глине проселочной дороги, но потом, добравшись наконец до шоссе, развивает предельную скорость и мчится прочь, на север, по направлению к далекой Сардуне...

БОГ И ЕГО АЛМАЗНАЯ МАНТИЯ

Проводив беглецов суровым взглядом, старец оборачивается к своему юному спутнику и смеется: - Как я их напугал, друг Дуванис! Го-го-го! Теперь будут мчаться до самой Сардуны без оглядки и поднимут в Гроссерии такой переполох, какого еще не бывало в тысячелетней истории гирляндской религиозной общины! Шутка ли сказать: сам бог единый явился на землю!.. Но каковы, однако, мерзавцы, а?! Напакостили и наутек! Но они не отвертятся! От бога им никуда не скрыться! И под землей, и на дне океана я их разыщу и казню! Дуванис смотрит на старца с недоверием, сдержанно вторит его смеху, а потом спрашивает: - Так вы по-прежнему утверждаете, ведеор. что вы бог? - По-прежнему, сынок, по-прежнему. Я ведь не какой-нибудь балаганный паяц, а бог настоящий, взаправдашный! - Но в таком случае, ведеор, за что же вы ругали этих киношников? Они и вообще-то ни при чем, а если вы бог, то тем более. Если вы бог, значит, вы сами все это натворили!.. - Тут дело немного посложнее, чем ты думаешь, друг Дуванис. Что я бог, это верно. Но тут надо разобраться в самой сути вопроса. Что такое вообще идея бога, возникшая тысячи лет назад в темном воображении твоих диких предков? На чем эта идея основана: на опыте или на отсутствии такового?.. Вот ты мне заявил, что не веришь в бога. И правильно делаешь, что не веришь. Один умница как-то сказал, что бог настолько всемогущ, что может даже не существовать. Это очень остроумная мысль. Но дело ведь не только в том, существует реальный бог или нет. Для людей умных, смелых и честных этот вопрос совершенно ясен. Они, так же как и ты, просто не признают никакого бога и руководствуются в жизни только совестью и разумом. И все же, несмотря ни на что, идея бога существует. Она сильна еще, она способна развратить еще многие умы и сердца. А раз эта идея жива, значит, она представляет собой абсолютно реальную опасность, от которой нельзя отмахиваться, с которой нужно бороться, не жалея сил, до полного ее поражения... А бог? Бог, милый ты мой, - это пустое и нелепое измышление... - Но тогда... тогда кто же вы, собственно, ведеор?!
– восклицает Дуванис, совершенно сбитый с толку. - Потом поймешь, не все сразу, - успокоил его старец.
– А теперь, голубчик, веди-ка меня к себе в гости, а то эта мантия с бриллиантами все плечи мне отдавила - А бриллианты-то ваши хоть настоящие?
– не без иронии спрашивает Дуванис. - Бриллианты? Еще бы! Конечно настоящие!
– простодушно отвечает старец. Это мне, друг Дуванис, молящиеся крестьяне удружили. Две тысячи шлифованных алмазов, по пятьсот каратов каждый! Ты только попробуй, какой это вес! Бог скидывает с плеч мантию, складывает ее алмазами внутрь и подает этот объемистый сверток молодому человеку. Под мантией на боге оказывается обыкновенная крестьянская одежда. Дуванис принимает мантию, но тотчас же роняет ее в грязь. - Да в ней без малого центнер весу!
– восклицает он в изумлении. - Ровно восемьдесят пять килограммов!
– самодовольно отвечает старец и, подняв мантию, встряхивает ее и перебрасывает через руку.
– Ну, пошли к тебе, Дуванис. Как говорится, гость в дом - бог в дом. А у тебя и гость и бог в одном лице будут... - Я буду рад принять вас у себя. И Калия, это моя жена, будет рада. Только вы не сердитесь: она еще верит в этого самого бога и ничем ее не проймешь. Боюсь, как бы она вам не причинила беспокойства. Может, не говорить ей, что вы бог, а? - Нет, Дуванис, обманывать нехорошо. Скажем ей все как есть, а заодно уж и просветим ее. Так будет лучше. - Ну, ладно, ведеор. Как вам угодно... И новоиспеченные друзья, оставив холм, двинулись не спеша к деревне...

ПЕРЕД ЛИЦОМ УЖАСНОЙ ВЕСТИ

Когда, часов пять спустя, черный лоршес, весь запыленный и перегретый, как загнанная лошадь, останавливается наконец перед дворцом гросса сардунского, прежнего, аристократически-надменного протера-секретаря не узнать. Он совершенно раскис и развинтился. Из машины его приходится выносить на руках. Перепуганные монахи волокут его беспорочество в вестибюль и стараются привести его в чувство. Главный привратник сломя голову бросается к телефону, чтобы вызвать первого врача Гроссерии. Но протер уже сам открыл глаза и с натугой хрипит: - К его святости!.. Скорее!.. - Вам бы переодеться, ваше беспорочество...
– заискивающе напоминает одна из желтых сутан, но протер-секретарь не дает договорить: - Некогда!.. Потом!.. К его святости!.. Скорее!.. О ужас!.. О грехи наши!.. Конец, конец всему!.. Его святость сын божий грел, как обычно, у пылающего камина свои старые ревматические кости, когда дверь кабинета внезапно, без стука распахнулась и перед светлыми очами гросса предстал его личный секретарь. Вернее, не сам секретарь, не элегантный беспорочный протер в белоснежной сутане, а его жуткий призрак, истерзанный, грязный и к тому же в помятом гражданском платье. Призрак, ловя воздух перекошенным ртом, грохнулся на ковер. - Что такое?! Что случилось?!
– воскликнул сын божий, беспокойно ерзая в своем кресле. - О-о-о! А-а-а!
– дико выл протер, с остервенением дергая себя за волосы и стуча головой о ковер. - Бог единый да пребудет с вами! Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!.. Что с вами происходит, мой возлюбленный протер? Если вам не здоровится, я позову людей... врача... Протер-секретарь, продолжая взвывать и всхлипывать, медленно подполз к гроссу и, схватив полу его мантии, принялся покрывать ее лобзаниями и слезами. Гросс с явным отвращением вырвал у него полу и легонько пнул мягкой туфлей в лоб. - Это безобразие, беспорочный протер! Извольте взять себя в руки и прекратить эту безобразную сцену! - Теперь... теперь... уже все равно!..
– с трудом выдавливает из себя протер, стараясь подавить рыдания. - Почему все равно? Что случилось? Говорите толком и перестаньте выть! Я не могу этого больше слышать!.. Что произошло? С чудом что-нибудь натворили? - И с чудом!..
– всхлипывает протер и поднимается на колени.
– Ливень, ваша святость, совершенно уничтожил поля... Во всей провинции!.. Поля перемешаны с грязью, а посевы смыты в море!.. Там будет голод!.. - И из-за этого вы так убиваетесь? Стыдно, протер!
– гневно восклицает сын божий. Он, кряхтя, поднимается с кресла и торопливо, по-стариковски, семенит к богато инкрустированному шкафчику. Вынув оттуда бутылку коньяку, он наливает из нее полный бокал и подносит протеру: - Выпейте, несчастный! Это подбодрит вас!.. Приняв из божественных рук гросса живительную влагу, протер осушил бокал до дна и сразу заметно успокоился. На его лице даже появилась краска. - А теперь рассказывайте по порядку!
– приказал гросс. Протер-секретарь перевел дух и, нервно теребя бородку, начал свой рассказ: - Чудо было великолепное, ваша святость! Багровые тучи, потом глубокий мрак, как в преисподней, потом ужаснейший ливень с чудовищными громами и молниями. Я сидел в автомобиле и молился, чтобы автомобиль не унесло в море потоками воды или не поразило огнем небесным. Потом все кончилось, и я увидел размытые поля. Ливень был слишком обильным. Это митрарх марабранский переусердствовал: собрал богомольцев в десять раз больше, чем требовалось. Его же надлежит и призвать к ответу... Но это не главное, ваша святость... Не бедствие крестьян так растерзало и испепелило мою душу!.. - А что же? Говорите! - О ваша святость! Вы единственный наш заступник в эту страшную годину! Кому, как не вам, сыну... Но нет, нет, язык мой немеет и сердце холодеет в груди! Мне страшно подумать об этом, не только говорить!
– шепчет протер, вновь покрываясь смертельной бледностью. - Именем бога единого, отца моего небесного заклинаю вас, протер! Говорите! Ашем табар! Говорите!
– кричит гросс сардунский и, выхватив из складок мантии золотой символ бога единого - круг со схемой солнца на украшенной рубинами рукоятке, - поднимает его над головой в сухоньком кулачке. - Не надо, ваша святость! Не надо! Не поминайте его!.. Он... здесь!! визжит протер, с ужасом отшатываясь от гросса. - Кто здесь?! О ком вы говорите?! - Тот... тот, кому служит священная гирляндская община! Тот, чьим сыном нареченным вы являетесь на земле!.. Я видел его, ваша святость! Я видел его так же, как вижу теперь вас!.. Он ослепил меня своим лучезарным величием! Он оглушил меня своим громовым голосом!.. Он пришел судить и карать!.. О, горе нам, горе!.. Гросс сардунский, сильно побледнев, опускает руку с солнечным символом. Он смотрит на протера-секретаря с безмерной тревогой. - Вы явно больны, мой возлюбленный беспорочный протер... Вам нужен врач...
– произносит он неуверенно. - Нет, ваша святость, нет! Я совершенно здоров!
– поспешно отвечает протер.
– Не обращайте внимания на мой вид, на мое поведение... Я просто глубоко потрясен... Простите, что я позволил себе явиться перед ваши светлые очи в таком гнусном виде. Я спешил известить вас, ваша святость!.. Нужно срочно созвать святейшее собрание, в полном составе! Нужно выйти встречать его, явившегося столь неожиданно, торжественной процессией, под колокольный звон и пение гимнов. Впереди процессии - вы, ваша святость, босиком и в рубище, с головой, посыпанной пеплом, как и подобает любящему и покорному сыну, а за вами все протеры, митрархи, гремы, тоже босиком и в рубище... босиком и в рубище... - Босиком и в рубище...
– тихонько повторяет гросс, и непонятно, то ли он соглашается с протером, то ли насмехается над ним. Некоторое время оба молчат. Сын божий пристально глядит в огонь камина, словно советуется с пляшущими языками пламени, и шевелит при этом кустистыми бровями. Протер же взирает на него с мольбой и надеждой. - Вот что, любезный протер!
– говорит наконец гросс спокойно и строго. Ступайте домой и приведите себя в порядок. В такое решительное время нельзя распускать себя. Возьмите себя в руки и срочно соберите Барбитский Круг. Теперь не место пустым формальностям! Теперь нам нужно действовать сообща, чтобы спасти положение. А ко мне пришлите ведеора Браска. Он человек деловой. От него я узнаю все подробности и тогда решу, какие меры надлежит принять вельможам Гроссерии. В таких делах нельзя действовать опрометчиво... Пришествие!.. Босиком и в рубище!.. Голову пеплом!.. Это, дорогой протер, мы всегда успеем!.. Ступайте же и выполняйте мою волю. На троне гросса пока что еще сын сидит, а не отец! Протер-секретарь благодарно целует мантию сына божьего и удаляется значительно ободренный. Через четверть часа в кабинет гросса сардунского входит фабрикант чудес Куркис Браск.

ПОБОЧНЫЙ ПРОДУКТ МАРАБРАНСКОГО ЧУДА

По-прежнему самоуверенный и невозмутимый, промышленник из Марабраны дал гроссу сардунскому подробный и ясный отчет о состоявшемся чуде. Указав на перегрузку ментогенного поля, вызванную неуместным усердием протера-секретаря, он беспристрастно описал разрушительную силу ливня и гибель посевов. На вопрос гросса, что он лично думает о появлении бога, ведеор Браск пожал плечами. - Я не политик, ваша святость, и не богослов, - уклончиво заявил он.
– Я совершаю свои честные коммерческие обороты, свожу в законных рамках счеты со своими противниками, а все остальное меня не касается. Бога единого я всегда уважал и отдавал ему должное. Я ни в чем и никогда не затрагивал его попусту, пусть же и он меня не трогает... - Вы говорите о боге, ведеор Браск. О боге едином! Следовательно, вы все же допускаете, что виденный вами старец в голубом облачении был именно богом единым?
– терпеливо допытывался гросс. - Я ничего не допускаю, ваша святость! Меня вся эта история просто не касается! Я отвечаю за техническую часть. Так и в нашем договоре указано... Но, если вы непременно хотите узнать, что об этой истории думает честный промышленник, извольте, я скажу... По-моему, ваша святость, здесь пахнет самой настоящей провокацией. Насколько вам известно, чудо устраивалось в самом опасном гнездилище коммунистов. Это раз. Кроме того, подумайте хорошенько, сам бог единый, создатель и повелитель вселенной - и вдруг является в обществе безбожника, к которому явно благоволит. А одного из своих верховных священнослужителей вкупе с преданнейшим поборником веры обзывает всякими непотребными словами. Неужели не ясно? - Это еще ничего не доказывает, ведеор Браск!
– тяжко вздыхает гросс и поправляет щипцами огонь в камине.
– Пути отца моего небесного неисповедимы и выше нашего человеческого понимания. Откуда мы можем знать, как он, наш владыка всемилостивый, смотрит на людей и по каким признакам делит их на грешников и праведников!.. Он един властелин над нами, и да будет воля его до скончания века! Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!.. - Ашем табар...
– раздраженно, скороговоркой бормочет Куркис Браск, досадуя на неуместное религиозное рвение гросса. А гросс смиренно закатывает глаза и, вынув золотой солнечный круг, покрывает его бессчетными поцелуями, шепча, словно магическое заклинание, свой "ашем табар". Ведеор Браск смотреть на это не может. Его буквально корежит и корчит от такого откровенного ханжества. Он начинает усиленно сопеть носом и говорит: - Я некомпетентен в делах этой, так сказать, божеской дипломатии. Вы, ваша святость, ежедневно беседуете с богом единым. Вы носите звание его сына. Он вас знает, и вы его знаете так же хорошо, как знают друг друга члены одного семейства. А я, извините, видел его сегодня первый раз в жизни! Если мы осуществлением чуда нарушили священные права вашего небесного отца и в какой-то мере досадили ему, то улаживание этого конфликта вы должны, ваша святость, полностью взять на себя. А меня, простого и честного промышленника, трогать не надо! Видит бог единый, что не надо!.. - Погодите, ведеор Браск, не тараторьте! У меня от пустословия голова начинает болеть...
– устало морщится гросс и прячет свой золотой солнечный круг под мантию. Затем он зорко всматривается в лицо Куркису Браску и раздумчиво продолжает: - Меня, ведеор Браск, интересует в данном случае одно очень интересное обстоятельство... Не надо забывать, что величественный старец, объявивший себя богом единым, пришел к вам на холм непосредственно после свершения чуда. Это - очень важное и чреватое всяческими последствиями обстоятельство. Но это не все. Слушайте внимательно дальше. Судя по тем грозным словам, с которыми старец обратился к вам и к моему протеру, он был полностью осведомлен о том, что именно вы двое являетесь виновниками опустошения полей. Если бы это был провокатор, подосланный коммунистами, ему бы и в голову не пришло, что ливень - это не чудо, а дело рук человеческих. Ведь все готовилось в величайшем секрете! Значит, это был не провокатор. Но был ли это отец мой небесный? Был ли это создатель и повелитель вселенной? Судя по осведомленности и внешним признакам, да! Но, судя по тому, как он непритязательно бродил в грязи по размытому полю, а главное, по тому, что он не покарал вас и протера на месте и позволил вам уехать, его нельзя безоговорочно признать богом единым. Но как бы там ни было, он имеет прямое отношение к вашему чуду, ведеор Браск, и этот достоверный факт не может вас не интересовать!.. - Как вы все это обернули, ваша святость! Я же и виноват оказался!.. растерянно бормочет Куркис Браск и лезет в карман за сигарой. - Дело тут не в виновности, - продолжал гросс.
– Дело тут совершенно в ином... Курите, курите, не стесняйтесь!.. Кстати, ведеор Браск, вы видели карточку с текстом молитвы о ниспослании чуда? - Нет, ваша святость, не видел. - Напрасно. Следует посмотреть. Мне кажется, эта карточка многое поможет нам объяснить... С этими словами гросс поднимается с кресла и семенит к своему рабочему столу, где с минуту роется в бюваре. Вернувшись к камину, он подает Куркису Браску карточку с текстом молитвы и с изображением бога единого на облаке. Незадачливый фабрикант чудес берет карточку, глядит на нее, прищуриваясь от дыма, и вдруг роняет ее на ковер, вздрогнув от испуга. - Это он, ваша святость! Это несомненно он! Тут не может быть ошибки! произнес он сдавленным голосом, изменившись в лице. - Я так и думал!
– отзывается гросс сардунский трагическим шепотом. - Теперь все ясно!
– взволнованно тараторит Куркис Браск, поднимая с пола карточку и снова всматриваясь в нее.
– Теперь все ясно! Во время молитвы крестьяне смотрели на это изображение. Они думали о боге едином, именно о таком вот боге! Информация пошла в ментогенное поле, и там, при выбросе конкретных форм, вместе с дождем образовался бог! В качестве побочного продукта!.. Такое бывает в любом технологическом процессе, если в него вкрадется ошибка... Да, это так! Но и в этом случае, ваша святость, я нисколько не виноват! Это ваш беспорочный секретарь натворил! Зачем он сюда сунул эту картинку?! Зачем - я спрашиваю?! Без этой картинки все было бы хорошо! Одна вода, и только!.. - Успокойтесь, ведеор Браск. Сейчас не время разбирать, кто прав, кто виноват, - вздыхает гросс.
– И...как вы, однако, выражаетесь. Побочный продукт!.. Так нельзя, сын мой! Речь идет все-таки о боге, не забывайте об этом... Скажите лучше вот что. Этот ваш выброс конкретных форм точно соответствует информации?.. Иными словами, если крестьяне, молясь, думали о боге как о всемогущем, всеведущем, то он обязательно должен быть таким, или же тут допускаются некоторые отклонения? - Что?! Отклонения?! Побойтесь бога единого, ваша святость! "ММ-222" самый совершенный материализатор мысли, какой только можно придумать! Он абсолютно исключает искажение информации при выбросе конкретных форм! обиженно чеканит Куркис Браск. - Следовательно, коли они думали о всемогущем, всеведущем и вездесущем...
– тихо начинает сын божий упавшим голосом... - ...то он и получился всемогущим, всеведущим и вездесущим, ваша святость!
– торжествующе заканчивает за него ведеор Браск и тут же, уразумев смысл сказанного, вытаращивается на гросса с совершенно потрясенным видом. Гросс, в свою очередь, тоже глядит на Куркиса Браска выпученными глазами и начинает мелко-мелко дрожать. В кабинете нависает тяжелая, удушливая тишина. Оба собеседника, как бесшабашный марабранский промышленник, так и первосвященник гирляндской религиозной общины, чувствуют внезапно, как их обволакивает, сковывает и пронизывает насквозь леденящий ужас. Челюсть гросса приплясывает, как в жесточайшем ознобе. Не в силах с нею совладать, он обхватывает ее руками и едва слышно хнычет: - Как все было хорошо! Как все было благолепно и спокойно без всякого бога!.. И зачем я с вами связывался?.. О боже единый, боже единый, что же теперь с нами будет?! Чем все это кончится?! Ашем та... - А может быть, еще не совсем точно по информации, ваша святость? Может быть, все-таки возможны отклонения?..
– выдавливает-таки из себя фабрикант чудес. - Это одни предположения! "Может быть", "не может быть"!.. Подумайте лучше о том, как бы это все исправить! - Исправить? Что исправить?
– с глупейшим видом переспрашивает Куркис Браск. Тут гросс сардунский подается к нему и шипит ему прямо в лицо, с пеной у рта: - Да, исправить!.. Неужели у вас нет возможности вернуть его в первоначальное состояние? Ликвидировать как-нибудь? - Кого ликвидировать? Бога?
– Куркис Браск едва шевелит помертвевшими губами. - Да не бога, а эту вашу дурацкую конкретизацию! Поймите же вы, ведеор Браск, что нам это совершенно не нужно! Мы хранили до сих пор бога единого в наших сердцах! Он был нашим послушным орудием, а волю его диктовал я, гросс сардунский, его нареченный сын и правитель его земного царства. Я всегда выступал от его имени, а сам он никогда не вмешивался в наши дела. Нас не интересовало, существует он на самом деле или не существует! Мы служили ему, поклонялись, а он молчал себе да молчал, ничем себя не проявляя! И такой, именно такой - безответный, безропотный, безвестный короче говоря, просто несуществующий, - он был для нас самым удобным, самым приемлемым! Поэтому нам не нужно его воплощение, не нужно его пришествие, его личное вмешательство в дела нашей веры и нашей общины!.. - Ваша святость!.. - Молчите! Молчите, несчастный! Я знаю, что говорю! Это правда, и теперь не время лицемерить и лгать! Его не было и не должно быть! То, что случилось, ошибка! Страшная, роковая ошибка! Это позор для нашей цивилизации! Позор для нашего просвещенного века! Одно дело - совершать обряды и поддерживать культ некоего божества для сложных политических целей, для обуздания темных народных масс, вечно недовольных, вечно мятежных, а другое дело - стать безвольной игрушкой в руках столь нелепо воплотившегося, но тем не менее могущественного, безгранично могущественного бога! Откуда он?! Зачем он?! Кому он нужен?! Нашей религиозной общине? Нет! Нашему правящему классу? Нет! Компартии и профсоюзам? Тоже нет! Он нужен разве что этим темным и диким крестьянам, да и то лишь на время! Ведь если он осуществит на деле все каноны, догмы и законы нашего вероучения, он превратит жизнь на земле в невообразимый хаос, полный противоречий, злобы и взаимного уничтожения! А он, конечно, так и поступит, потому что он весь, от начала до конца, придуман нами! Он разрушит наши устои! Он перетрясет всю нашу деятельность. Он низведет вельмож Гроссерии, фабрикантов, помещиков, министров, аристократов великой Гирляндии на уровень грязного лохматого хлебороба! А лично вас, ведеор Браск? Да вас за одно только марабранское чудо он испепелит и развеет по ветру!.. Он уничтожит нашу цивилизацию, затопчет в грязь нашу тысячелетнюю культуру, превратит человека в тупое, безвольное животное! Вот что несет с собой приход настоящего, могущественного бога, воплотившегося полностью по нашим канонам!.. Хаос и гибель!.. Хаос и гибель!.. - Он говорил, что пришел судить и карать всех мерзавцев...
– шепчет Куркис Браск посиневшими губами. - Вот видите, видите! Всех! Значит, и нас с вами!
– стонет сын божий. Думайте же, думайте, как это исправить! Думайте, пока не поздно! Я готов на любые жертвы! Я озолочу вас! Я отдам вам половину сокровищ Гроссерии! Я сделаю вас богатейшим человеком в мире! Я возведу вас на пост верховного правителя Гирляндии! Я готов даже из вас, из вас, ведеор Браск, сделать воплотившегося бога единого и воздавать вам любые почести, только спасите нас! Спасите нашу гирляндскую религиозную общину! Спасите нас всех от хаоса и гибели!.. - Не могу, ваша святость!..
– всхлипывает Куркис Браск.
– Не только за половину, но даже за все сокровища Гроссерии не могу... Нет у меня такого аппарата, чтобы обратно... А кроме того, кроме того, ведь он все это слышит, все это знает, как мы тут с вами... Увольте, ваша святость, и не говорите больше такое! Мне страшно!.. Разрешите мне удалиться!.. - Вы правы... Слышит, знает и уже, наверное, принял меры... Все кончено!..
– обреченно шепчет гросс.
– Значит, все кончено!.. Вот он каков, конец мира! Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!.. Ступайте, сын мой, ступайте, и да сохранит вас бо... бо... бо... О-о-о!!! Горе мне, несчастному, горе!!! Значит, придется-таки босиком и в рубище!!! О-о-о!.. Откинувшись в кресле и закрыв свое сморщенное личико руками, гросс весь сотрясается в пароксизме безутешных рыданий. Куркис Браск вскакивает и, объятый ужасом, бросается вон из кабинета...

БОГ ОБЪЯСНЯЕТ СВОЮ СУЩНОСТЬ

В скромном домике слесаря Дуваниса Фроска богу оказали самое сердечное гостеприимство. Правда, Калия вначале, узнав, что за гость к ней пожаловал, дичилась его и все норовила грохнуться перед ним на колени. Вспомнив эпизоды из священной книги Рамадан, она даже хотела собственноручно совершить традиционное омовение его ног. Но бог лишь добродушно посмеялся над ней и категорически отказался от столь высокой чести. Что же касается самого Дуваниса, то он еще по дороге к дому успел проникнуться к богу настоящими дружескими чувствами и теперь держал себя с ним просто и непринужденно. Он усадил бога на почетное место и попросил Калию подавать на стол. Калия ставит перед богом тарелку с целой горой свежей отварной рыбы и тонкие ломтики поджаренного хлеба. Бог с аппетитом принимается за еду... После обязательного зеленого чая Дуванис с разрешения бога закуривает сигарету, а Калия, вся зардевшись от смущения, просит старца, чтобы он позволил ей расчесать ему волосы. Видя, что молодой женщине это доставит радость, бог соглашается. Калия, вооружившись гребнем и замирая от гордости и счастья, принимается расчесывать пышные седые кудри старца. Тому нежные прикосновения гребня, видимо, тоже приятны. Он жмурится от удовольствия, распускает по лицу широчайшую улыбку и не спешит начинать разговор, которого Дуванис ожидает с таким нетерпением. Наконец молодой рабочий не выдерживает: - Вы обещали, ведеор, рассказать о себе. Будьте же столь добры, если вам, конечно, не трудно... - Нетрудно, голубчик, совсем нетрудно!
– густо мурлычет бог, чуть приподняв веки.
– Только куда же ты так спешишь?.. - Да нет, ведеор, я не спешу... А впрочем, почем знать, может, и спешить нужно. Каша-то ведь заварилась довольно крутая... - Ты прав, Дуванис. Дело затеяно нешуточное... Ну, слушай. Эти двое на холме, что выдавали себя за деятелей кинематографии, ничего общего с фильмом не имеют. Они обманули тебя. Один из них, тот, что высокий, в кепи, - протер Гроссерии, один из вождей Барбитского Круга, личный секретарь моего самозванного сына гросса сардунского. А другого тебе следовало бы знать. Он владелец того завода в Марабране, на котором ты работаешь. Его зовут Куркис Браск... - Не может быть!
– с уверенностью возражает Дуванис.
– Нашего хозяина я видел несколько раз! У него нет бородки! - Бородки? Ну, бородка пустяк. Он мог себе ее приклеить, чтобы в Марабранской провинции никто не узнал его. А иначе ведь он похож на твоего хозяина? - Иначе похож. Мне сразу показалось, что я где-то его встречал. Теперь я вспоминаю. Да, это был наверное Куркис Браск с приклеенной бородкой! - Вот видишь... А теперь дальше. Что же эти двое делали на холме и какое они имеют отношение к опустошительному ливню? А вот какое... И бог, стараясь выбирать выражения попроще и подоходчивее, рассказал Дуванису про аппарат "ММ-222", про пагубное чудо над полями его родной провинции, про собственное свое возникновение из крестьянского ментогенного поля. - Тебе все понятно?
– спрашивает он, закончив рассказ. - То, что вы толковали, ведеор, мне понятно. Чудно, конечно, но в общем понятно. Но одно я никак не могу взять в толк...
– Дуванис мнется, не зная, как бы это поудачнее выразиться. Бог ему подсказывает: - Тебе не ясно, что я, собственно, из себя представляю? - Да, ведеор, именно это! - А ведь это проще простого... Ты признался мне, что не веришь в бога. Я похвалил тебя за смелость, ибо твое неверие, Дуванис, - правильный и честный взгляд на устройство мира. Глупо и унизительно для человека верить в нечто, реальность чего недоказуема, а сама сущность глубоко абсурдна. Кто же я таков? В этом нужно разобраться. Ты уже понял, каким образом я возник именно в таком вот виде: при бороде, при мантии, усыпанной алмазами, при ременных сандалиях. Да, информация обо мне попала в ментогенное поле крестьян вместе с молитвой о дожде, а пройдоха Куркис Браск, укравший чудесный аппарат у одного своего инженера, вызвал этим аппаратом мою конкретизацию. Я не помню, как падал с высоты. Я осознал себя уже на земле, среди мрака и ливня за несколько минут до того, как ты на меня натолкнулся... Значит ли, однако, все это, что я именно тот бог, в которого по темноте своей верят эти добрые труженики? Нет, не значит. Бог любой из существующих на земле религий состоит из сплошных противоречий, и, следовательно, конкретизация его абсолютно невозможна. Я знал все это с первым же проблеском своего сознания, ибо добрые крестьяне, стремившиеся в простодушии своем наделить меня абсурдным божеским всеведением, дали мне, если можно так выразиться, безграничное себяведение. Я сразу понял, что я не бог и даже не воплощение идеи бога, ибо как сам бог, так и отвлеченная идея бога противоречат законам природы и в реальной жизни ни под каким видом недопустимы. Но возможно и даже безусловно необходимо иное: извечная мечта трудового народа о прекрасной, счастливой и полноценной жизни. Эта мечта растет и развивается вместе с человеком, она неотделима от человека, а следовательно, представляет собой реальнейшую из реальностей. С понятием бога эта мечта связана лишь по ошибке, да и то исключительно у людей хотя и не утративших самых чистых, самых благородных человеческих устремлений, но глубоко одурманенных и сбитых с пути религиозными предрассудками... Отсюда тебе, Дуванис, должно быть ясно, что внешняя моя форма - дело совершенно случайное, этакий каприз неведомого художника Гроссерии. Сущность же моя заключается в том, что я являюсь как бы неким энергетическим сгустком сокровеннейших чаяний и светлейших представлений твоих бедных односельчан о подлинном призвании человека. В их мыслях я был всемогущим, всеведущим, вездесущим и бессмертным. Ни одно из этих качеств я не приобрел, но тем не менее я многое знаю и многое могу. Не в силу своей божественности, а потому, что великие идеалы добра, справедливости и счастья светлы, бессмертны, непобедимы, равно как и потому, что жажда благоустроенности, мира и знаний в трудовом народе непреодолима, вечна и должна непременно воплотиться в реальность... Теперь тебе все понятно, дорогой мой друг Дуванис? - Теперь, ведеор, понятно все! - А тебе, Калия?
– обращается бог к молодой женщине, продолжающей возиться с его белоснежными локонами. - Мне тоже все ясно!
– нараспев отвечает Калия. - Вон как! Но что же тебе все-таки ясно, дочка? - Мне ясно, ведеор, что вы бог для бедных. Ведь правда?! - Да, в какой-то мере это правда, - улыбается бог и, помолчав, добавляет: - Ну, кончай, золотко, страдать над моей прической. Ты мне теперь понадобишься для более важного дела! Калия убирает гребень и стоит перед богом, глядя на него сияющими, восхищенными глазами. - Слушай, Калия!
– говорит бог.
– Ты пойдешь сейчас к вашему приходскому священнику. - К его благочестию абу Субардану? - Да, к абу Субардану. Ты скажешь ему следующее: "Ваше благочестие! Странствуя по земле, повелитель вселенной остановился в моем доме. Он призывает вас немедленно к себе!" Запомнишь? - Запомню, ведеор! - Ну, беги! Да смотри, по пути не заглядывай к своим подругам да кумушкам и не болтай никому обо мне! - Не буду, ведеор!.. Калия птицей уносится прочь, торопясь выполнить поручение самого бога единого, повелителя вселенной...

ЩЕДРЫЙ ПОДАРОК ПОСТРАДАВШИМ

После ухода жены Дуванис вновь закурил сигарету. Он был явно чем-то взволнован и обеспокоен. Немного поколебавшись, он решительно обратился к богу: - Можно вам задать один вопрос, ведеор? - Конечно, можно, друг мой. - Вы послали за нашим священником, абом Субарданом, ведеор. Это как же надо понимать? Вы собираетесь выступить перед местными верующими и просветить их относительно бога, да? - Нет, Дуванис, этого я делать не собираюсь, - со всей серьезностью ответил старец.
– К простым людям нужен в таком деле осторожный подход. Их нельзя оглушать ни с того ни с сего, как дубиной по голове: довольно, мол, дурака валять! Нет никакого бога, и все тут!.. Это может вызвать совершенно обратную реакцию и чрезвычайно усложнить положение. Этим я сразу подорвал бы свой божеский авторитет. - А для чего вам божеский авторитет, если вы не бог? Неужели вы все-таки намерены морочить людям голову и выдавать себя за настоящего бога? - Отчасти да. И пожалуйста, не смотри на меня с таким укором! Ты хороший парень, я уже успел привязаться к тебе, и поэтому мне будет очень больно, если ты станешь думать обо мне плохо... Давай разберемся в моем положении. Я возник из ментогенов честных тружеников. Эти люди постарались вложить в меня свои самые великие чаяния, самые светлые идеалы. Короче говоря, вся сущность моя состоит целиком и полностью из одних этих надежд и идеалов. Помимо них, во мне нет решительно ничего. А потому я не могу предать их, ибо тем самым предал бы самого себя. Но я не могу и не бороться за них, не стремиться к их осуществлению и реализации, ибо пассивность в данном случае для меня равносильна предательству. Значит, остается одно действовать. Действовать решительно, смело, напористо, но вместе с тем продуманно и осторожно. Я должен использовать свое самое действенное, самое неотразимое оружие, чтобы наверняка добиться успеха. Таким оружием является моя "божественность". Фактического всемогущества у меня нет, но тысячелетний авторитет бога станет для меня верным залогом победы. Этим авторитетом я буду, конечно, пользоваться исключительно в интересах моих создателей и вообще всех несчастных и угнетенных тружеников. Но даже им я не могу до времени сказать о себе всю правду, ибо этим я не только лишил бы себя их доверия, но и отрезал бы себе все пути к победе над главным злом. А главное зло заключается именно в тех, кто сознательно распространяет религиозные предрассудки, умышленно забивает людям голову чудовищно нелепыми идеями загробного бессмертия, убивает в них естественную потребность жизнеутверждающего земного счастья, и все это лишь для того, чтобы сохранить за собой бесконечные выгоды и льготы сугубо материального характера... Первый удар я хочу нанести прямо по своему нареченному сыну, хищнику из хищников, гроссу сардунскому. А вашего аба я вызвал для того, чтобы с его помощью проникнуть во дворец гросса и, кстати, узнать, что сейчас творится в Гроссерии. Аб Субардан наверняка получил уже от гросса инструкции относительно моей особы. Вот для чего он мне нужен... Надеюсь, что теперь, Дуванис, ты больше не сомневаешься в моих добрых намерениях? - В ваших добрых намерениях я не сомневаюсь, ведеор, но... Дуванис часто затягивается сигаретой и смотрит в сторону. У него есть веские возражения, но он не решается их высказать. - Что еще за "но", говори, не стесняйся!
– подбадривает его старец. - Я верю в ваши добрые намерения, - задумчиво повторяет Дуванис и, глядя богу в глаза, продолжает: - Но мне совсем не нравится тот путь, по которому вы решили идти, ведеор!.. Простите, что я осмеливаюсь поучать вас. Вы, конечно, знаете гораздо больше моего - о себе, об аппарате "ММ-222" и вообще о всяких отвлеченностях. Но живых людей вы, по-моему, совсем не знаете. Людям, ведеор, не нужен никакой бог. Живого, реального бога отвергнут как попы, так и угнетенные массы верующих. Первые - потому, что для них реальный бог невыгоден, а вторые - потому, что слишком уж им бог насолил... Поэтому я думаю, что вам не помогут ни ваша внешность, ни громовый голос, ни алмазная мантия, ни тысячелетний божеский авторитет. Как бог вы потерпите в борьбе с религиозной чумой полное поражение! - А что же я, по-твоему, должен делать, Дуванис?
– спрашивает старец, нахмурившись. - По-моему, вам надо открыться людям, просветить их, вооружить и поднять на борьбу. Иного пути, ведеор. нет и быть не может! Некоторое время бог молчит, глубоко задумавшись. Но вот он ударяет ладонью по столу и самоуверенно рокочет: - Быть может, ты и прав, Дуванис, но я все же поступлю так, как мне велят мой разум и моя совесть. Я чувствую, что как бог я добьюсь победы. Я повалю Гроссерию и уничтожу всех этих длиннополых мерзавцев! Вот увидишь!.. А теперь, пока еще аб Субардан не пришел, нам с тобой нужно сделать одно важное дело, которое тоже должно остаться нашим с тобой секретом. Подай-ка мне ножницы и тащи сюда мою мантию! Дуванис, ни о чем не спрашивая, выполняет приказ бога. Старец расстилает мантию на полу вверх алмазами, вооружается ножницами и принимается отстригать от своего длиннополого одеяния полосу в ладонь шириной, с двумя рядами алмазов. Когда полоса острижена, он сворачивает ее и подает Дуванису. - Здесь, голубчик, двести алмазов по пятьсот каратов каждый. Спрячь их куда-нибудь подальше... Верные друзья у тебя есть? - Да, ведеор! Верных друзей у меня много. Я ведь рабочий и к тому же коммунист!.. - Тем лучше... Это, друг мой, за те вопли отчаяния, которые мы с тобой слышали, входя в деревню. Когда переполох, вызванный моим появлением, уляжется, преврати с помощью друзей эти алмазы в деньги, а деньги раздели между крестьянами Марабранской провинции, пострадавшими от ливня. Дели справедливо, никого не смей обидеть: ни батраков, ни арендаторов, ни мелких землевладельцев. Только помещикам ничего не давай, они и так не останутся в накладе. Сумеешь справиться с таким заданием? - Будьте спокойны, ведеор. Все будет сделано как нужно!.. - Молодец!.. Ну, иди, прячь алмазы! А я пока облачусь в эту укороченную хламидину и буду ждать аба Субардана...

ПОВЕЛИТЕЛЬ ВСЕЛЕННОЙ И ЗЕМНОЙ ЧЕРВЬ

Медленно, с протяжным скрипом открываются двери Сначала не видно ничего. Потом слышится не то стон, не то вздох и через порог переступает благочестивейший аб Субардан, в своей великолепной желтой сутане. Секунду, другую он глядит на бога побелевшими от ужаса глазами, и вдруг словно предсмертный вопль вырывается из его жирной груди: - А-а-ашем та-а-а-бар!!! С этим возгласом аб Субардан как подкошенный валится перед богом на пол и прячет лицо в ладонях. Бог с глубоким презрением смотрит на распростертую на полу фигуру аба. Он выдерживает довольно длинную паузу и наконец строго возглашает: - Встань и подымись, недостойный раб мой! Но служитель божий лишь трясется весь как в лихорадке и продолжает лежать на полу с закрытым лицом. - Еще и еще раз говорю тебе: встань!
– гневно приказал бог, начиная терять терпение. Перепуганный аб живехонько приподнялся на колени, воздел молитвенно руки и залепетал, обливаясь горючими слезами: - Смилуйся, смилуйся, солнцеподобный! Ашем табар! В черных глазах старца вспыхивают огоньки грозного веселья. По-видимому, он доволен покорностью аба. Но голос его продолжает звучать раскатисто и властно: - Ашем табар! Мне ведомо все от начала и до скончания века! О твоем паскудстве, червь ты ничтожный, мы после рассудим. А ныне соберись с мыслями и ответствуй перед лицом моим сущую правду, чтобы я увидел душу твою на языке твоем! Мой вероломный и самозванный служитель, гросс сардунский, дерзостно присвоивший себе высокое звание сына моего, известил тебя о моем прибытии на землю, в Марабранскую провинцию благословенной Гирляндии? Известил или нет? Отвечай! - Известил, о милосерднейший! Ты все знаешь и все видишь! Час тому назад пришла от его святости, то бишь от твоего, о владыка, вероломного сына, шифрованная депеша!..
– захлебываясь от усердия, признался аб Субардан. - Правильно, депеша. О чем же была сия депеша?
– продолжает допрашивать бог. - В депеше, о великий создатель и повелитель вселенной, твой вероломный и самозванный сын приказывает мне, твоему самому ничтожному и мерзкому рабу, разыскать тебя, о лучезарнейший, пригласить к себе в гости и... и... и... - Признавайся до конца, пока я не обрушил на тебя гнев свой! - ...и освидетельствовать подлинность твоего божеского естества!
– насилу выдавливает из себя аб и снова грохается на пол. - И это верно! Гросс сардунский обнаглел до изумления, но мы сполна воздадим ему по его заслугам!
– грохочет бог скорее удивленно, чем разгневанно.
– Подымись и признавайся дальше! Что еще было в депеше? Аб Субардан вновь приподнимается на колени: - Затем, о владыка, мне строжайше приказано, буде ты окажешься подлинным создателем вселенной и повелителем вселенских миров, отслужить в твою честь торжественный молебен, воздать тебе все надлежащие почести, а главное, задержать тебя возможно дольше в здешнем убогом приходе, дабы он, твой вероломнейший служитель и самозванный сын, успел надлежащим образом приготовиться к встрече с тобой!.. - А остальное? Ты не сказал еще, что тебе приказано на случай, если ты не признаешь во мне бога единого! Я хочу это слышать!
– гремит старец, вперив в аба свой огненный взор. - Прости, о всеведущий! Язык мой немеет!..
– хнычет аб, размазывая по щекам обильные слезы. - Говори! - Говорю, всемогущий! Да будет всегда по воле твоей!.. Ашем табар!.. На тот случай, если я не признаю тебя, моего владыку великого, мне велено заковать тебя в цепи и выдать полиции, как... как... - Как мошенника, проходимца и шарлатана, так, что ли? - Нет, о всеведущий, лишь как безбожника и смутьяна... И это все! Ты видишь мою душу, о владыка, на языке моем! Ашем табар!.. Сказав это, аб Субардан в третий раз в ужасе простирается на полу и закрывает лицо руками. На сей раз бог не приказывает ему подняться. - Ай да сынок у меня!
– грохочет он в необыкновенном возбуждении.
– Все учел и продумал! Учтем и мы его подлое неверие, когда будем отмерять ему его меру! Вся преисподняя взвоет от ужаса над той казнью, которой мы предадим этого гнусного лжеца и лицемера!.. Ну, а ты, грязная и отвратительная тля, что мне скажешь? Признаешь ты во мне властелина неба и земли или, быть может, тоже сомневаешься?! - Нет, нет, я не сомневаюсь! Ты видишь мою душу, о милосерднейший! Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!..
– в диком исступлении визжит аб. - Милосерднейший?! Нет, гнусный червь, кончилось мое милосердие и долготерпение! Не милости раздавать, не грехи прощать я пришел сюда, а судить и карать нещадно всех стяжателей, развратников, лжецов, тунеядцев и человеконенавистников! Всех преступных осквернителей этой прекраснейшей из моих бесчисленных планет! Велик гнев мой и страшна будет кара за грехи!.. А ныне, мерзкий, ступай прочь с глаз моих и, служа мне верой и правдой, постарайся хоть на малую толику уменьшить тяжкое бремя своих грехов. Для испытания твоего чистосердечия и полного раскаяния на первый раз приказываю тебе и повелеваю: ответа на депешу мерзавцу гроссу сардунскому не давать! Это первое. Второе: приготовь свой автомобиль и через полчаса подай его к воротам этого благословенного дома! Ты лично повезешь меня в Capдуну и в Гроссерию!.. А теперь убирайся, я не могу больше смотреть на тебя! Бог поднимается во весь свой внушительный рост, а вконец запуганный священник, бормоча бесчисленные "ашем табар", уползает на четвереньках за двери. Дуванис вышел из своего угла, а из кухни выскочила совершенно очарованная Калия. - Однако, ведеор, вы с ними совсем не церемонитесь!
– говорит Дуванис с уважением.
– Неужели и гросса сарду некого так же отделаете? - А ты думаешь, гросс лучше, чем эта жирная шельма в желтой сутане? смеется бог.
– Мне с ними, голубчик, нельзя иначе. Мне их только и брать теперь на испуг. Сам знаешь, всемогущество-то мое подкачало!.. - Ох, ведеор, ведеор, боюсь, как бы они вас не смяли!.. Дуванис и рад, что бог такой напористый (ведь это он нашел его!), и одновременно сильно за него опасается: уж слишком он лезет напролом, полагаясь на одну лишь свою сомнительную "божескую сущность". Но старец, окрыленный первым успехом, так и рвется в бой. - Не бойся, Дуванис, не сомнут!
– хорохорится он.
– Они все сплошная трусливая слякоть. А я крепкий и начисто лишен чувства страха. Вот посмотришь, как я их приберу к рукам!.. А что народ там делает? Сдается мне, гимны распевают? - Поют, ведеор! Сильно поют и ждут вас!
– восклицает Калия. Бог шутя берет ее за ухо и легонько треплет, приговаривая: - Это все ты, егоза длинноязыкая, натворила! По всей деревне секрет растрезвонила! Вот тебе за это, вот, вот!.. - Я нечаянно, ведеор бог! Я, честное слово, нечаянно! Бежала к его благочестию и вдруг вижу: Лифка горбатая сидит на крылечке и ревмя ревет, что голод будет, что пропадем все без хлеба. Я лишь на секунду к ней подсела и сказала, что бог этого не допустит, чтобы голод. Ну и... тут у меня и вырвалось про вас, что вы в нашем доме сидите. А дальше я не трезвонила, дальше, наверно, Лифка горбатая! - Ну, ладно!
– говорит бог и отпускает ухо Калии.
– На сей раз прощаю, коли ты Лифку горбатую утешила. Но вперед, дочка, учись держать язык за зубами! Потом он подходит к окну и молча смотрит на улицу, слегка приоткрыв уголок ситцевой занавески. Дуванис и Калия ждут. Спустя некоторое время бог оборачивается к ним и притворно вздыхает: - Ну и оказия!.. Что ж теперь делать-то? Видно, придется-таки показаться народу... Пошли, друзья! И, сопутствуемый молодыми супругами, бог направляется к выходу.

ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ

Перед домиком Дуваниса Фроска в самом деле собралась вся деревня, от ветхих изможденных стариков вплоть до горластых грудных младенцев. Коленопреклоненная толпа стоит на теплой влажной земле, сотнями расширенных зрачков настороженно следит за маленькими окнами домика, в котором остановился повелитель вселенной, и заунывно, вразнобой тянет бесконечные священные гимны. Когда в домик прошел насмерть перепуганный аб Субардан, толпа затихла, замерла, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит внутри дома. При трубных звуках голоса разгневанного бога люди дрогнули и еще плотнее сдвинули тесные ряды. Послышались сдавленные рыдания, молитвы, исступленные возгласы "ашем табар!". А когда благочестивейший вновь появился на крыльце и, кубарем с него скатившись, ударился бежать, кто-то в толпе страшно закричал, две старухи забились в истерике, несколько младенцев принялись громко плакать... В момент наивысшего напряжения на крыльцо внезапно выбежала Калия Фроск и закричала истошным голосом: - Ашем табар! Радуйтесь, люди! Идет бог единый!!! В то же мгновение, не дав пораженным людям опомниться, на крыльце появляется сверкающий, величественный старец. Багряные лучи заходящего солнца играют тысячами огней в дивных бриллиантах его голубой мантии. Ослепленная толпа со стоном валится на землю. Еще три старухи забились в истерике, еще несколько младенцев ударились в оглушительный крик. Но вот, покрывая все эти вопли, стоны и рыдания, раздался чудесный гром неземного голоса: - Встаньте и подымитесь, дети мои! Толпа вздрагивает и еще крепче приникает к земле, словно ища у нее спасения. - Встаньте, люди! Это наш бог! Он добрый! Ашем табар!
– звонко кричит Калия из-за спины могучего старца. Словно разбуженные ее светлым, как колокольчик, голосом, крестьяне ряд за рядом поднимаются. Из сотен уст сначала тихо, потом все смелее и громче звучит восторженное "ашем табар". Подождав, пока толпа немного успокоится и привыкнет к его виду, бог простирает вперед руку и начинает говорить, улыбаясь при этом со всей возможной добротой и сердечностью: - Чада мои возлюбленные! Распахните глаза и души ваши настежь! Глядите, слушайте и радуйтесь великой радостью дождавшихся! Свершилось!!! Вот встреча, на которую уповали бесчисленные поколения обездоленных и угнетенных! Вот пришел я к вам наконец, пришел во имя высочайшей справедливости, во имя светлого разума, во имя мира, добра и счастья! Не омрачайте же встречу нашу страхом и преклонением! Ведь я единственная надежда ваша, единственная опора ваша, единственное спасение ваше! Я весь из вас и для вас до конца! Не бойтесь же меня! Я прост и доступен для каждого чистого сердца! Мне не нужны ваше поклонение и ваши молитвы! Мне не нужно храмов, алтарей и фимиама! Забудьте об этом! Я дал вам наивысшее благо - свободную волю устраивать здесь, на земле, свое счастье и благополучие. Стройте же его, невзирая на темную ложь и происки коварных злодеев, прикрывшихся моим именем и присвоивших себе звание моих служителей без всякого на то права! Не верьте лжецам и подлым лицемерам! Не верьте священнослужителям, монахам и палачам из Барбитского Круга! Они лгали вам и лгут, злоупотребляя моим именем, но они не имели и не имеют со мной ничего общего! Не о царствии небесном помышляйте, а о счастливой жизни здесь, на земле. Своими руками, своей волей, своим неукротимым жизнелюбием создавайте для себя великое земное царствие разума, знаний, добра, справедливости, братства и счастья для всех трудовых человеков! А храмы и монастыри, воздвигнутые из вашего пота и крови подлыми лжецами и корыстолюбцами, забросьте и забудьте! Пусть эти памятники человеческой благоглупости и душевной низости зарастают плевелом и бурьяном! Они не достойны лучшей участи!.. Речь бога льется плавно, слова звучат горячо, убедительно. Но вместе с тем из них никак нельзя понять, утверждает он свою божескую сущность или начисто отрицает ее. Вот он вещает как бог любвеобильный и справедливый, гремит о себе как о единственном якоре спасения, но тут же, почти без перехода, низводит себя на нет и прославляет свободную волю человека, которая одна только и может совершать на земле великие перевороты. Напрасно Дуванис старается уловить главную мысль старца. Эта мысль остается неуловимой, скользкой, и молодой рабочий с сомнением покачивает головой: нет, нет, такая речь ему совсем не нравится! А бог все говорит и говорит, а толпа слушает его, завороженная, очарованная музыкой его речи, неслыханными его призывами и откровениями. Груди бурно вздымаются, глаза пламенеют восторгом, уши жадно ловят каждое слово божественного глагола. Но вот, в самый разгар удивительной речи, среди крестьян вдруг замечается странное оживление. В задних рядах слышится шиканье, приглушенный говор, испуганное аханье. Люди там двигаются, вскидывают руки, словно стараются кого-то удержать. Передние ряды перестают следить за речью бога и с беспокойством оглядываются назад. Постепенно непонятное волнение охватывает всю толпу. Бог прерывает свою речь и спрашивает с дружелюбным спокойствием: - Что случилось, дети мои? Чем вы встревожены? Никто ему не отвечает, но приглушенный говор в задних рядах слышится теперь совершенно явственно: - Придержите его за руки, а то он щиплется!.. - Да куда ты, дедушка? Стой!.. - Связать его, что ли!.. - Древний, а какой напористый!.. Да держите же его!.. Ой! Ах ты, старая кочерыжка! Чтоб тебя!.. - Пустите его ко мне, дети мои!
– спокойно рокочет бог, поняв, что кто-то из крестьян хочет поговорить с ним лично.

ПЕРВОЕ ПОРАЖЕНИЕ БОГА

Толпа покорно расступается, и из нее по образовавшемуся проходу движется к крыльцу медленной шаркающей походкой древний-предревний старичок. Весь сухой, сучковатый, сгорбленный в три погибели, он едва ковыляет, опираясь на палку. В трех шагах от крыльца он останавливается и обнажает перед богом голову, покрытую редкими клочьями белого пуха. Бог смотрит на его темное, сморщенное лицо со щелками выцветших, сочащихся слезами глаз и выжидательно молчит. - Я не вижу, о повелитель вселенной, твоего лучезарного облика, ибо глаза мои мертвы. Ты здесь еще?
– тихо произносит старичок. - Да, я здесь... сын мой! Говори, какая печаль у тебя на сердце. Я выслушаю тебя и утешу!
– отвечает бог. Старичок медленно поворачивает лицо на голос. Кажется, он смотрит теперь богу прямо в глаза. Его черный, провалившийся рот открывается, и из него вылетают слова, тихие, как шелест осенних листьев. Плотная толпа, в которой очертания отдельных людей расплываются в густеющих сумерках, придвигается ближе к крыльцу. Всем хочется услышать, о чем будет говорить богу самый престарелый из обитателей деревни. Дуванис крайне взволнован таким неожиданным оборотом дела. Он знает язвительный характер старичка. Ведь это всей округе известный смутьян и задира Лопрен Варх. Из него песок уже сыплется, а его все еще боятся как огня. От такого добра не жди!.. Старый Варх уже говорит. Говорит глухо, медлительно, но вполне отчетливо: - Слышу тебя, боже единый, и верю, что ты здесь! Ашем табар!.. Я никогда не видел тебя, но всегда верил, что ты здесь, с нами... Мне сто семнадцать лет, о владыка! Это очень много для одного человека, хотя и ничтожно мало для вечного бога. Я сильно стар и искорежен жизнью. Я устал, страшно устал... Было время, повелитель вселенной, когда я много докучал тебе молитвами. Я горячо хлопотал о спасении души своей и мечтал о вечном блаженстве. Но за свою долгую жизнь я так много испытал, так много познал, так много принял мук на свое сердце, что теперь мне ничего уже больше не надо!.. Я устал от жизни. Она настолько тяготит меня, что даже о вечном райском блаженстве я не могу думать без ужаса и отвращения. Мне хочется уснуть, боже единый, черным, беспросветным сном. Навсегда уснуть, чтобы все забыть: и тебя, и твои райские кущи, и это горестное прозябание здесь, на земле... Вот почему я не чувствую перед тобой страха! Вот почему я стою перед тобой и открыто говорю тебе: нет, повелитель вселенной, ты не тот, кого люди берегут в сердцах своих как святыню! Ты не тот, к кому устремляемся мы в своих муках и отчаянии! Ты не бог упований наших и надежд! Ты не любишь людей!.. - Почему ты так мыслишь, сын мой?
– мягко спрашивает бог, но лицо его при этом становится пасмурным, а в глазах мелькает растерянность и недоумение. - Потому я так мыслю, о владыка, - продолжает старичок, - что слишком много напрасных молитв вознес я к тебе, слишком горячо и слепо верил тебе, но при этом сам всю жизнь прожил в безысходном горе и тоске и вокруг себя не видел ничего, кроме горя и тоски. Я молился, но слышал ли ты мои молитвы? Я искал тебя своим сердцем, но мог ли я тебя найти? Где ты был доселе? Почему не отзывался, не показывался? Никто за тысячи лет не слышал и не видел тебя. А горе и страдания плескались по сердцам людским наподобие океана безбрежного!.. Ох, да что же говорить об этом! Ежели ты бог, ты видишь меня и видишь всю жизнь мою как на ладони!.. Полвека назад, о владыка, ты допустил в нашем мире ужасную кровавую войну. Миллионы людей, безвинных и добрых, убивали в ней друг друга: рвали гранатами, кололи штыками, травили газами. А ты смотрел на это как безучастный зритель и не вмешивался. Или тебя не было тогда дома?.. На эту войну ушли, о владыка, один за другим трое моих сыновей и семеро внуков. Как мы молились за них с моей покойной старухой! Сколько слез пролили перед твоим алтарем мои бедные невестки, жены моих сынов и внуков! Но ты не внял мольбам нашим! Или ты не слышал их, потому что тебя не было дома?! Мои дети не вернулись с поля брани! Все погибли, а за что - даже тебе, боже единый, наверно, неведомо!.. А когда четверть века назад ты вновь всколыхнул мир еще более ужасной войной, я опять припадал к алтарю твоему, отдавал последние суремы на жертвенный фимиам, целовал твои синие знамена и до потери голоса кричал столь приятный твоему слуху "ашем табар!". Я молил тебя за внуков и правнуков. Но ты не знал пощады, и многие-многие из милых сердцу моему не вернулись в родную деревню. Почему?! Или ты не знал ни о кровавой войне, ни о страданиях наших, ни о молитвах, которые мы тебе кричали? Тебя не было дома? Тогда ты преступно равнодушен к нам! Или ты знал обо всем и не хотел помочь, потому что пути твои неисповедимы? Тогда ты не бог милосердия, а жестокий и злобный палач!.. Люди гибли, а ты никого не щадил, ибо нет в твоем сердце любви к человеку!.. Но к чему говорить о прошлом! Даже сегодня, даже в день своего прихода на землю, ты не упустил случая жестоко посмеяться над бедными людьми, которые с чистым сердцем и пламенной верой потянулись к тебе за помощью. Тысячи глаз смотрели сегодня в твои небеса с надеждой и упованием! Тысячи сердец посылали к тебе горячие моления: "Смилуйся, о милосердный и справедливый! Помоги! Ашем табар!" А ты?! Ты, вместо помощи, показал свою силу и ярость! Вместо благодатного дождя ты послал опустошительную грозу, которая загубила все наши посевы и обрекла нас и детей наших на голодную смерть!.. Толпа оцепенела от ужаса. Люди боялись дышать, ожидая вспышки неукротимого божьего гнева. Но бог стоял на крыльце в полной неподвижности, а древний Лопрен Варх все говорил и говорил, бросая в лицо ему слова одно дерзостнее и страшнее другого: - Как же ты посмел, о владыка, явиться к нам и обольщать нас сладостными речами о счастье и справедливости?! Ты, который не любишь нас, презираешь нас не менее своих священнослужителей! Ты, для которого мы не более чем мошкара над болотом!.. Нет, повелитель вселенной, наказывай меня, поражай меня великим гневом своим, но я еще и еще раз говорю тебе: ты не любишь людей! Ты никого не любишь, кроме себя! Ты - бог непонятный, жестокий, властолюбивый и лицемерный! Ты не наш, не человеческий бог! Я не верю тебе более, и я рад, что перед смертью смог сказать тебе об этом прямо в лицо!.. А теперь, чудотворный создатель, да свершится воля твоя!.. Ашем табар! Наступила страшная тишина. Пораженный услышанным, бог стоит как каменное изваяние и, сурово сдвинув брови, мучительно ищет ответа на обвинения старого Варха. А крестьяне словно завороженные смотрят на него в томительном ожидании. Один только старичок спокоен. Высказавшись и покрыв свою голову шляпой, он стоит, опершись на палку, и чуть-чуть покачивается из стороны в сторону, будто дремлет. Дуванис сильно переживает за бога. Он наклоняется к его плечу и шепчет: - Скажите им правду, ведеор! Откройтесь! Право, будет лучше!.. - Нет!!!
– гремит бог и гордо вскидывает голову, сразу отбросив все свои колебания.
– Я - истинный бог справедливости и добра!.. Не бойтесь меня, чада мои! Не бойся и ты, бедный престарелый сын мой! Горько мне было выслушать упреки человека, но в этих упреках много правды. А за правду можно ли карать?! Верьте мне, люди, что отныне я полностью возьму вас под свою опеку и избавлю вас от всех ваших горестей! Не голод вас ждет, не нищета, а радостная и счастливая жизнь здесь, на вашей земле!.. С миром идите по домам, чада мои, и отныне, впредь и навсегда запомните: не молитвы и рабий страх, а поиски знаний, разбиение оков и создавание всеобщего благополучия являются признаком и достоинством настоящего человека! Мир да пребудет с вами. Ашем табар! Благословив народ, бог резко повернулся и ушел в дом. Дуванис и Калия скрылись вслед за ним. Над толпой крестьян проносится вздох облегчения. Изумленные, потрясенные, люди в молчании расходятся по своим дворам. К древнему Варху подходят его многочисленные правнуки и бережно уводят прочь...

В САРДУНУ! В ГРОССЕРИЮ!

– Оставь, Дуванис, не уговаривай меня! То, что произошло, не может разрушить моих планов. Я не вижу в этом происшествии ничего рокового. Напротив, я убедился, что люди верят в бога, верят в мой непререкаемый авторитет. Ведь этот замечательный, бесстрашный старичок Лопрен Варх лишь упрекал меня в ничем не оправданной жестокости. Но он не отрицал меня! Слышишь, Дуванис, не отрицал! Он не усомнился в моей божеской сущности, хотя и отказался верить в мою доброту и справедливость. Пусть жестокого и кровожадного, но он видел во мне бога и был уверен, что за свою неслыханную дерзость понесет тут же, на месте, самое ужасное наказание. Но даже столь глубокое разочарование в божеском милосердии не может вытравить в сердцах народа самую веру в бога. Из этого и нужно исходить... - Зачем вы мне это говорите? Я и так вижу, ведеор, что уговаривать вас не имеет ни малейшего смысла, - говорит Дуванис.
– Вы должны на деле убедиться в своем заблуждении. Боюсь только, что опыт вам достанется слишком дорогой ценой. Гроссерия, ведеор, - это западня, из которой вы не вернетесь! - Напрасные тревоги, друг мой! Они не посмеют ко мне прикоснуться! - Не посмеют? Вот и видно опять, что вы не знаете людей. Сын божий не только посмеет прикоснуться к вам, но даже прикажет вас уничтожить, если увидит для этого хоть малейшую возможность. Уж кому-кому, а гроссу сардунскому совсем не нужен взаправдашний бог!.. Кстати, ведеор, один вопрос по существу. Вы несколько раз говорили о вашем совершенном себяведении и даже особенно упирали на это. Скажите, ваше тело отличается чем-нибудь от человеческого или вас можно убить так же, как любого из смертных? - Ты коснулся моей сокровеннейшей тайны, друг мой Дуванис!
– удивленно вскричал бог и, прекратив хождение, подсел к столу.
– Еще и еще раз поражаюсь твоему уму и проницательности. Но я считаю тебя настоящим другом и открою тебе даже эту тайну. Слушай! Бог смирил раскаты своего оглушительного голоса почти до шепота и придвинулся вплотную к Дуванису: - Я устроен так же, как человек, но ткань моя имеет особую структуру. Ведь я сгусток полевой энергии и собран из такой комбинации простых элементов, которая ни в природе не встречается, ни науке человеческой пока неизвестна. Она возникла в ментогенном поле в момент конкретизации на основе неосуществимой информации: всемогущий, всеведущий, вездесущий, бессмертный. В результате столь сложного задания и возникла небывалая комбинация простейших элементов в ткани моего тела. Не вдаваясь в подробности, могу тебе открыть, что меня нельзя спровадить с этого света, как обыкновенного человека. Ни огнестрельное, ни холодное оружие, ни удушье, ни вода, ни огонь, ни голод мне не страшны. Меня можно уничтожить только колоссальной температурой сверхгорячих звезд или... или... Бог запнулся, помолчал, колеблясь, но потом наклонился к самому уху Дуваниса и шепнул: - ...или с помощью луча того же аппарата "ММ-222". Дуванис вздрогнул и пристально взглянул на бога. - Тогда тем более непонятно, зачем вы стремитесь в Гроссерию, ведеор! Ведь там Куркис Браск со своим аппаратом! - Ему ни за что не догадаться о таком его применении!
– ответил бог.
– А во всем остальном они бессильны передо мной! Они будут валиться замертво от одного моего голоса! - Ну, ладно!
– вздыхает Дуванис.
– Вас, как видно, ничем не сбить с этой линии, ведеор. Но одно я вам советую. По прибытии в Гроссерию немедленно разыщите моего хозяина Куркиса Браска и любой ценой отнимите у него материализатор мысли. Это нужно не только потому, что "ММ-222" таит для вас смертельную угрозу, но потому еще, что, овладев аппаратом, вы станете неизмеримо сильнее. - Хорошо, Дуванис. Спасибо за дельный совет. Обещаю тебе выполнить его во что бы то ни стало!.. Тем временем по безлюдной улице уснувшей деревни пронесся, поблескивая тусклыми фарами, старенький мираль аба Субардана. Перед усадьбой Дуваниса Фроска автомобиль останавливается и затихает... Робко постучав, в комнату входит аб Субардан. Мгновенно простершись перед богом на полу, он докладывает дрожащим голосом: - Машина подана, о великий боже... Только позволь мне, ничтожному, заметить. Уже вечер, до Сардуны далеко, а его свя... Прости, о владыка, мое косноязычие!.. Я хотел сказать, твой подлый самозванный сын... - Что мой самозванный сын? - Твой вероломный и самозванный сын рано уходит почивать, о повелитель вселенной! - Ничего, червяк! По холодку мы с тобой славно прокатимся! А сынка нашего, если понадобится, поднимем с постели. Не к лицу мне церемониться со своим рабом нерадивым... Вести от него новые есть? - Почти ничего, о владыка! Только короткий запрос по телеграфу. - О чем запрос? - О твоем местопребывании и твоих намерениях, о лучезарный! - Ты дал ответ? - Как же я мог посметь, о всеведущий?! Ведь ты запретил мне отвечать твоему вероломному сыну! - Хвалю за послушание! Ашем табар! - Ашем табар, о солнцеподобный! - Ну, пора ехать! Приветливо кивнув супругам Фроск, бог выходит из дому, сопровождаемый трепещущим от страха абом Субарданом... Оставшись одни, Дуванис и Калия стоят среди комнаты и прислушиваются, как звук мотора постепенно замирает в отдалении. Потом Дуванис хватает себя за волосы, дергает изо всех сил и громко кричит: - Калюни, сплю я или не сплю?! - Не спишь, дурачок! У нас был повелитель вселенной и оставил нам свои заветы. Будем теперь жить по-новому!
– нараспев отвечает Калия. - Ну, коли не сплю, - говорит Дуванис, - то мне нужно поскорее ехать к товарищу Гардиону и обо всем ему рассказать. Вот удивится-то!.. До свиданья, болтунья, с ужином меня не жди! Через минуту фонарик его велосипеда мелькает по ночному шоссе, стремительно уносясь к Марабране.