Чудовище - 2
Шрифт:
– Как это - ни хрена?
– А вот так, ни хрена, и все!
Инвалид пригорюнился, заплакал, снова уселся на собственную же деревяшку. Он не мог переносить этих бесчисленных оскорблений, этих обыгрываний на все лады его вполне симпатичной и милой фамилии. Но что было делать! Тут даже самый "компанейский мужик" сомлеет.
– Врешь!
– лицо Пака скривилось.
– Ей богу, не вру!
– Врет он!
– заорал Хреноредьев снизу.
– Врет, едрена!
Глаза у Бубы стали совсем безумными.
– Ты, придурок старый, пораскинь остатками своих куриных мозгов, на хрена мне врать?!
Инвалид начал рвать на себе майку под комбинезоном. Его волнение грозило перерасти в истерику. И Пак еще раз дал ему трубкой по башке.
– Чего ты его все время по чану лупишь?!
– заорал Буба. Он и так ни хрена не соображает, а после этого и вовсе охренеет!
Хреноредьев встал. И прищурившись, исподлобья, уставился на Чокнутого.
– По-моему, - сказал он тяжело и весомо, словно превозмогая в себе что-то, - по-моему, Буба предатель и вражеский лазутчик.
Пак оглядел Хреноредьева так, как будто впервые его увидал.
– Не зыркай, Хитрец! Я давненько наблюдал, едрена кочерга, за этим недобитком. Точно тебе говорю, враг! Подосланный он!
Чокнутый провел ладонью по лицу и перемазал его сверху донизу собственной кровью, теперь он стал похож на свирепого, но оплешивевшего и окончательно спятившего индейца, который прямо в сию минуту встал на тропу войны.
Но Хреноредьева трудно было взять голыми руками.
– Ну-у, - протянул он, - что я тебе говорил, едрена?! Или ты, Хитрец, чутье потерял? Ты погляди, кто перед тобою стоит?! Это ж контра, едрит его благородие!
– Ты, Хреноредьев, гусеницами обожрался, вот и спятил! заявил Буба.
Но Пак начинал чувствовать к Чокнутому непонятную, не осознанную еще ненависть. Он поддался инвалидову настроению.
– Руки!
– резко выпалил он.
– Чего-о?
– Руки в гору!
– Придурок...
Пак пальнул над самой головой Бубы.
– Руки, падла!
Чокнутый неторопливо задрал над головой свои костлявые грабли. Челюсть у него отвисла.
– Обыщи, - приказал Пак Хреноредьеву.
– Это мы в момент!
– ответил инвалид и засуетился вокруг Бубы, обшаривая его.
– Точно, придурки!
– Молчать, вражья морда!
Пак не спускал глаз с лазутчика. Он готов был прикончить его при малейшем движении. Да, бдительность и еще раз бдительность! И как он забыл об этом! Прав Хреноредьев, проморгали врага и шпиона, но не беда - вперед наука!
– Нету ничего!
– доложил инвалид, закончив кропотливое дело.
– Видать, припрятал, гад!
– Ну чего я припрятал?
– возмутился Буба.
– Чего надо, то и припрятал!
– пояснил Хреноредьев тоном, не терпящим возражений, - У-у, контра недорезанная!
Глаза у Бубы бегали как у воришки, пойманного на месте преступления. Но он ничегошеньки толком не понимал.
– К дереву!
– скомандовал Пак.
Хреноредьев толкнул Бубу кулаком в грудь. Пришлось тому подчиниться. Он встал спиной к дереву, прислонился к шершавой коре.
– Так, значит, там нету ничего?
– повторил вопрос Пак.
Буба покосился на Хреноредьева и дипломатично ответил:
– Абсолютно ничего.
Хреноредьев меленько засмеялся - противно, разливчато.
– Что и требовалось доказать, едрена-матрена! Враг! Скрывает что-то!
– Потом будешь разговоры разговаривать, - разозлился Пак.
– А сейчас снимай с него ремень и руки вяжи!
Хреноредьев исполнил требуемое моментально. Теперь Буба стоял истуканом, со связанными за деревом кистями рук. Он так и не врубился в ситуацию, так и не осмыслил происходящего - и чего эти придурки, недоумки, дерьмом набитые, обалдуи, собираются вытворять?! Может, они его разыгрывают? А может, чокнулись здесь, пока он по округе шастал?! Все для Бубы было странным.
– Придется пытать!
– зловеще проговорил Хреноредьев, скрипя деревяшками-протезами.
– Тогда, едрена, как миленький сознается!
Для начала он ткнул Бубу кулаком в живот.
– 0-ойей!!!
– выкрикнул тот. И дал Хреноредьеву такого пинка своим длинным мосластым костылем, что бдительный инвалид отлетел на середину поляны.
Пак чуть не нажал на спуск. Клешни у него дрогнули, совсем малого усилия не хватило для того, чтоб железяка выплюнула из себя малюсенький кусочек свинца и чтоб тот продырявил Чокнутого насквозь.
– Отвяжи-и!
– потребовал Буба.
– Вот сознаешься, тогда и отвяжем, - мрачно сказал Пак.
– В че-е-ем?!
– В чем надо!
Хреноредьев приковылял к дереву. Но подойти вплотную к привязанному не решился.
– Как же мы ету контру пытать будем?
– спросил он в замешательстве, почесывая набитый Паковой железякой затылок. Вот незадача, едрена!
– Я тебя, придурок, сам запытаю!
– процедил Буба.
– Разговорчики!
– встрял Пак.
И немного помолчав, добавил с изрядной долей нерешительности:
– Может, он того - и в самом деле невиновен, а?!
– Невиновен я!
– бодро заорал Буба.
– Пак, малыш, Хитрец ты мой разумненький, ты вспомни, кто всех призывал покаяться, а?! Кто народ спасал от беды?! Ну неужто бы враг и лазутчик стал бы таким делом заниматься?! Ну, подумай же?!
– К покаянию он точно, призывал, - согласился Хреноредьев.
– Но для надежности, едрена вероятность, его все же следует уконтропупить! Я так рассуждаю, Пак, в природе и сообществе гражданском от етого дохляка ничего не убудет, точно ведь?! А порядку и благонадежности прибавится, едрена! Так что, для надежности надо, Пак! Мы не имеем прав быть добренькими!
– А на коленях грехи отмаливать кто звал, а?!
– не сдавался Буба.
– Кто вас к спасению звал, кто на себя первый удар принимал?!
– Кто, кто! Не ты, Чокнутый! А наш доблестный обходчик, передовик папаша Пуго принял на себя и первый, и последующие удары судьбы, так-то, едреный ты возвращенец!
– Может, и впрямь его шлепнуть?
– засомневался Пак. Верно инвалид говорит, не убудет!
Кругом порхали какие-то небесные пташки, пели, чирикали. Одна капнула Бубе на плешь. И он плаксиво сморщился. Подступающий к нему с корявой дубиной в руках Хреноредьев укрепил в мыслях.