Чудовище - 2
Шрифт:
Буба созрел.
– Все! Сознаюсь!
– торжественно произнес он.
– Но прошу учесь, сознаюсь сам, добровольно, без давления и физического воздействия. Да, дорогие посельчане и сотоварищи, я матерый враг, двурушник, лазутчик, предатель, провокатор, шпион и диверсант!
Хреноредьев вместе со своей дубинкой шлепнулся на мясистую задницу.
– Едрена простота! А мы ж ему, гаду, во всем верили! Мы ж его дважды на ответственные посты избирали! А он?!
У Пака в голове помутилось. Все перемешалось в его мозгу - и покаяния массовые, - и клятвы, и мольбы, и признания Бубы, и треск горящей трибуны, и упорхнувшие в неизвестном направлении голуби мира, и предупреждения карлика-мудреца все!
– Ежели вы сей минут не заткнетесь, - сказал он, наливаясь злобой, - я вас обоих к едрене фене! Укокошу, гадом буду!
Хреноредьев погрозил ему обрубком пальца.
– Не-е, Хитрец, тут железные нервы нужны! Иначе он нас заново обдурит! И сдаст врагам тепленькими!
– Прошу предать меня всенародному презренью, покарать сурово и на первый раз простить, - предложил Чокнутый.
– Больно мудрено загнул, - сказал инвалид. Пак его остановил, сунул железяку под нос, чтоб не возникал. Задумался. Думал он минут шесть с половиной, потом молвил:
– Не-е, Хреноредьев, в словах этого врага есть доля правды. Первым делом мы его предадим...
– Как его?!
– привстал Хреноредьев.
– ...презрению предадим!
– пояснил Пак.
– Ты его презираешь?
– Презираю, едрена вошь!
– твердо произнес Хреноредьев. Как шпиона, врага, лазутчика, диверсанта и оскорбителя честных людей презираю Бубу Чокнутого до глубины своей бездонной души. Все!
– И я его презираю!
– сказал Пак.
– Значит, с первым делом мы совладали, презрению его предали, верно?
– Верно, - вздохнув, согласился Хреноредьев.
– Конечно, верно, - подытожил сам Буба.
– Теперь нам остается что?
– Что?
– переспросил туповатый инвалид.
– Покарать! А потом простить!
– разъяснил умный Пак.
– И это дело!
– Только быстрей давайте!
– Бубу охватило нетерпение.
– Ладно, щя мы тебя покараем, - Пак почесал голый лоб, поглядел по сторонам.
– Ну, Хреноредьев, чего встал? Давай карай!
Хреноредьев понял все так, как, наверное, и следовало понять. Он поднял свою огромную дубину. Размахнулся. И ударил стоящего у дерева Бубу Чокнутого прямо по макушке. Тот лишился чувств, голова его свесилась на грудь, ноги подогнулись.
– Покарали, - произнес Хреноредьеа важно, с чувством выполненного долга.
– Покарали, - как-то смущенно согласился с ним Пак.
Они посмотрели друг на друга.
– Ну, а когда прощать-то станем, едрена-матрена?
– задался вопросом Хреноредьев.
Пак снова почесал лоб.
– Погодим немного, - сказал он, все взвесив и разложив по полочкам, - вот прочухается, тогда и поглядим, прощать его или нет.
– Разумное решение, едрит мя по башке!
– заключил Хреноредьев Он был уверен, что Буба не очухается никогда. А если и очухается, так уж точно чокнутым!
– И все же мы с тобой, хрен старый, поспешили!
– сорвался вдруг Пак.
– Такого общественника обидели. Ну и что, что он враг и лазутчик, старая ты хреноредина, зато душа-то какая была?!
Хреноредьев выпучил рачьи глаза и набросился на Пака с кулаками. Но не успел первый удар обрушиться на выпуклую Пакову грудь, как Хреноредьев вдруг замер, позеленел, схватился за сердце. И шмякнулся как подкошенный на траву.
– Ты чего?
– заволновался Пак.
– Помираю, - синюшными губами простонал Хреноредьев, - От незаслуженных обид и оскорблений помираю, едрена...
Пак видел, что трехногий инвалид не шутит, что дела его плохи. Но ему до того надоела вся эта бестолковая возня и суета, из которой складывалась его непутевая жизнь, что он вместо того, чтоб оказать хоть какуюто помощь, отвернулся, плюнул под ноги. И пошел резким, все убыстряющимся шагом к той самой далекой лужайке, на которой резвились туристы мужчины, женщины, дети. На ходу он встряхнул железяку, выставил ее стволом вперед. Бить! Всех подряд бить! Убивать! Одного за другим! Без жалости и пощады! Как мокриц поганых! Как слизней!
– Приидут праведны-е!
– послышалось из-за спины. Это прочухался Буба Чокнутый.
– И настанет судный день и час! И возопят грешники-и! И содрогнутся их души, ибо откроется их взорам геена огненная, и встанет над ними страж небесный с мечом в руках! И ниспошлется на всех, едрена-матрена, кара!
Пак не оборачивался. Он знал, что будет делать. И ему было наплевать на всяких там Чокнутых и на их проповеди. Хватит! Наслушался! Вот когда этот мир заволокет точно такой же пеленой, когда потянутся дымы от земли к небу и от горизонта к горизонту, закрывая все, когда ничего, кроме труб и краников, не останется в этом мире, а всех успокоившихся будут в нем отволакивать к отстойнику, когда придут и сюда охотники, чтобы охотиться за беззащитными жертвами, тогда и он отбросит ненужную железяку, вздохнет спокойно, встанет на колени и будет каяться хоть до конца света, будет разбивать лоб о грунт, глину, полы, паркеты, мостовые, днища труб... А пока... Пока он будет сам карать. И не найдется такой силы, чтобы остановила его. Нет ее в этом мире - ни по одну сторону барьера, ни по другую!
Он вскинул железяку к плечу, поймал в прицел крохотную девочку, подождал, когда ее головка замрет хоть на миг, дождался и нажал на спуск.
– Ну все, хорош!
– произнес усталый голос совсем рядом, будто из-за плеча.
– Пошалили немного, поиграли, и хватит!
Пак на мгновение ощутил невесомость. Ему показалось, что он падает в это бездонное небо, что сн тонет в его пучинах. Пак даже закрыл глаза, зажмурился, что было мочи, сжался в комок, съежился. Но трубки он не выпустил.
– Всех призываю я к покаянию! В последний раз, едрена-матрена, ибо грядет расплата!
– провозгласил кто-то Бубиным голосом.
Пак открыл глаза. Прямо посреди каменного пола стоял на коленях Чокнутый. Он вздымал руки к потолку и вопил без умолку. Похоже было, что он все-таки спятил - и на этот раз окончательно.
Хреноредьев, живой и здоровый, сидел рядышком, с недоумением вертел головой, он был румян и весел.
После ослепительного, чистого, ясного, прозрачного мира казалось, что в пещере стоит мрак. Да, это была пещера карлика-отшельника. И все стены ее были каменными, непроницаемыми.
Сам Отшельник сидел на своем грубосколоченном столе и смотрел поверх голов. Ввд у него был отрешенный. Но когда он начал говорить, Бубин надрывный глас сразу куда-то запропастился, исчез.
– И с этим вы собрались идти в мир?
– спросил Отшельник.
Ответа он не дождался. Да и что ему можно было ответить.
– Сла-авненькие ребятки, сла-вненькие!
– А с чем они пришли к нам?!
– сурово спросил Пак. И добавил, совсем зло добавил: - Может, ты за их воспитание возьмешься?!