Чтение онлайн

Суинфорд положил руку на плечо Бартоломью и повернул его к церкви Святого Михаила.

— Зайдете к нему потом, Мэтт. Нам пора в церковь.

Бартоломью подчинился, и они вдвоем зашагали по Сент-Майкл-лейн к Хай-стрит. Церковь осаждали толпы людей, привлеченных, вне всякого сомнения, надеждой на новую раздачу монет.

Они прокладывали дорогу сквозь толпу, то и дело ловя на себе враждебные взгляды собравшихся. Не прошло еще и месяца с последней стычки между университетскими и горожанами, после чего повесили двоих молодых подмастерьев, зарезавших студента. [9] Страсти до сих пор не улеглись, и Бартоломью вздохнул с облегчением, когда добрался до церковных дверей.

Отец Уильям уже начал служить мессу, тараторя слова со скоростью, которой Бартоломью никогда не уставал поражаться. Монах взглянул на опоздавших, поспешивших занять места у алтарной преграды, но никаких признаков недовольства не выказал. Брат Майкл, несмотря на воркотню во время церемонии в колледже, отлично вымуштровал свой хор, и даже шум толпы, собравшейся снаружи, поутих, когда ангельские голоса взмыли к церковным сводам.

Бартоломью улыбнулся. Сэр Джон любил хор и нередко давал ребятишкам монетку-другую, чтобы они пели во время обеда в колледже. Интересно, у нового мастера найдется несколько лишних пенни на музыку, которая скрасит долгие зимние вечера? Он украдкой бросил взгляд на Уилсона: как ему пение? Коленопреклоненный Уилсон склонил голову, но глаза его были открыты, а взгляд устремлен на руки. Бартоломью пригляделся — и едва не расхохотался в голос. Уилсон подсчитывал что-то, загибая пухлые, унизанные кольцами пальцы. Мысли его были столь же далеки от музыки Майкла и мессы Уильяма, как, должно быть, и мысли Августа.

В церкви становилось душно от множества набившегося в нее народу. Начали расползаться самые разнообразные ароматы: резкий запах сукна, пота, ладана, немытых ног и, как обычно, затхлый дух с реки, пробивающийся сквозь все прочие запахи. Время от времени сквозь какое-нибудь незастекленное окно тянуло прохладным ветерком, который приносил собравшимся секундное облегчение. Несмотря на скороговорку отца Уильяма, церемониальная месса была долгой и почти невыносимой для горожан, не знавших латыни. Люди заскучали: сначала они переминались с ноги на ногу, пытаясь дать отдых ноющим от долгого стояния ступням, потом принялись возбужденно шушукаться.

Наконец месса закончилась, и Уилсон первым двинулся из церкви в колледж на праздничный обед. Небо, почти весь день ярко-голубое, начало хмуриться. Бартоломью поежился: после духоты внутри на свежем воздухе показалось зябко.

Толпа горожан за стенами церкви разрослась, привлеченная великолепием и роскошью. Бартоломью видел, что они недовольны и возмущены богатством, о котором кричали мантии многих ученых, и их мнимым превосходством. Пока процессия с Уилсоном во главе тянулась из дверей, Бартоломью расслышал сказанные вполголоса слова, что бездельники ученые-де обдирают город как липку. Эти замечания звучали громче и громче по мере того, как толпа набиралась уверенности.

Сознавая, что нарочитая демонстрация богатства колледжа Святого Михаила может отвратить от него горожан, Уилсон приказал одарить бедных мелкими монетами в честь избрания его на новую должность. Кинрика вместе с другими слугами, которым велели раздавать маленькие кожаные мешочки с мелочью, едва не затоптали, когда толпа нахлынула на них. Всякое подобие порядка немедленно исчезло. Те, у кого доставало сил пробиться вперед, пригоршнями хватали деньги. Замелькали кулаки, и слуги поспешно отступили, оставив толпу драться из-за монет.

Бартоломью увидел, что студенты начинают сбиваться в кучки. Некоторые были вооружены палками и небольшими ножами. Он торопливо велел им расходиться по своим колледжам и пансионам. Спровоцировать городскую драку ничего не стоило. Один вид группы вооруженных и рвущихся в бой студентов мог дать повод для полномасштабного побоища.

Большинство забияк разошлись, многие — с недовольным видом, но Бартоломью заметил, что два студента из Майкл-хауза, братья Оливеры, еще снуют туда-сюда. За считанные минуты они сколотили группу из по меньшей мере тридцати облаченных в черные мантии школяров. Кто-то из них был из Майкл-хауза, но основная часть училась в других колледжах и пансионах.

Бартоломью застонал про себя. Он сильно подозревал, что братья Оливеры были среди зачинщиков последней стычки с горожанами. И почему бы им сейчас не затеять новую? Горожане уже собрались, многие злы на то, что денег Уилсона им не досталось, возмущение из-за двух повешенных подмастерьев еще не улеглось. Достаточно какому-нибудь студенту выкрикнуть оскорбление в адрес горожанина — и пошло-поехало. Одни пустят в ход кулаки, другие, в особенности братья Оливеры, не побрезгуют ножами и заостренными палками, и тогда ранения, как и в прошлый раз, будут ужасны. У Бартоломью в голове не укладывалось, зачем кому-то нужны подобные стычки, но кое-кто из студентов уже украдкой делился с товарищами запрещенным оружием, припрятанным под мантиями.

Кинрик стоял у него за спиной.

— Кинрик! Беги за проктором, предупреди его, что могут начаться беспорядки, — велел Бартоломью.

— Я мигом, — прошептал Кинрик, ухватив Бартоломью за рукав, — только вы сами поберегитесь. Не нравится мне все это.

Когда Бартоломью обернулся, слуга уже стремительно уходил, то скрываясь среди сгущающихся теней, то выныривая оттуда, как крадущийся кот.

Быстро смеркалось, и различать лица становилось трудно. Однако не узнать братьев Оливеров было невозможно и в сумерках. Высоченные, шести с лишним футов ростом, они оба были обладателями длинных, до плеч, белокурых волос и славились своими яркими нарядами. Даже в сумерках Бартоломью видел золотую нить, блестевшую на мантии Элиаса — старшего из двоицы.

— Все студенты Майкл-хауза приглашены присутствовать на обеде в честь мастера Уилсона, — любезно сказал юноше Бартоломью. — Это будет незабываемый вечер. Уверен, вам понравится.

Оливеры были племянниками влиятельной аббатисы монастыря Святой Радегунды. Их взяли на учебу в Майкл-хауз, соблазнившись небольшим домиком на Фаул-лейн. Прилежанием к наукам они не отличались: Элиас едва умел читать и писать, хотя его младший брат демонстрировал природную живость ума, который можно было бы развить в занятиях, проявляй он хотя бы малейшую тягу к знаниям.

— Мы обещали сегодня навестить тетушку.

Генри Оливер подошел незаметно. Туповатый Элиас бросил на него признательный взгляд, и Бартоломью в который раз восхитился находчивостью младшего Оливера. Разве может преподаватель колледжа Святого Михаила запретить любящему племяннику навестить почтенную аббатису монастыря Святой Радегунды?

— Сегодняшний день очень важен для нашего нового мастера, — не сдавался Бартоломью. — Я уверен, что он будет признателен, если вы оба разделите это с ним.

Генри Оливер прищурился.

— Но мы дали слово тетушке, — протянул он притворно жалобным тоном. — Я не переживу, если эта достойная дама огорчится.

— Уверен, она не огорчится, — настаивал Бартоломью, — когда вы все ей объясните.

Скрывая свое раздражение уловками братьев — ведь аббатиса монастыря Святой Радегунды была не дряхлой старухой, живущей от одного визита своих родственников до другого, а здоровой и полной сил женщиной средних лет, — он крепко взял Оливера за локоть и зашагал к Сент-Майкл-лейн. Студенты за спиной у них принялись вполголоса переговариваться, но, лишенные своего вожака, нехотя стали расходиться. Те из них, кто был из Майкл-хауза, потянулись за Бартоломью с Генри.