Чтение онлайн

Остальные педели отступили, и Бартоломью стал осматривать раненых. Каким-то чудом их оказалось всего четверо. Бартоломью был уверен, что остальных отвели по домам друзья. Ни одному из четверых гибель не грозила. У одного мужчины средних лет была неглубокая рана на голове, тем не менее вызвавшая обильное кровотечение. Бартоломью дал ему чистую тряпицу, чтобы унять кровь, и перешел к следующей пострадавшей. Женщина, похоже, не была ранена, но находилась в глубоком шоке. Ее широко раскрытые глаза ничего не выражали, все тело била неудержимая дрожь.

— Вон ее сын.

Это сказал тот самый кузнец — он лежал у стены с неловко вывернутой ногой. Бартоломью взглянул в сторону, куда кивнул кузнец, и понял, что тот имел в виду одного из погибших. Он обернулся к женщине и сжал ее влажные ледяные руки в своих.

— Где ее муж? Можно послать за кем-нибудь, кто отвел бы ее домой?

— Муж ее той зимой умер от лихорадки. Парнишка один у нее был. Помрет теперь с голоду, как пить дать.

— Как ее зовут? — спросил Бартоломью, чувствуя себя совершенно беспомощным.

— Рэйчел Аткин, — отозвался кузнец. — А тебе-то что?

Бартоломью вздохнул. Таких, как Рэйчел, он видел почти каждый день — стариков и женщин с детьми, оставшихся без кормильцев. Даже давая им деньги — что он делал иногда, — он лишь на время облегчал их судьбу. Вид бедности был одной из тех особенностей профессии врача, которые он находил наиболее тягостными. Нередко он брался за лечение раны или болезни, а затем узнавал, что его пациент умер от недоедания или попросту замерз.

Он выпустил руки женщины и подошел взглянуть на ногу кузнеца. У того оказался аккуратный перелом, кожа была цела. Требовалось лишь сложить кость, а время и покой довершат все остальное. Пока он осторожно мял и ощупывал ногу в поисках осколков кости, кузнец склонился к нему. Бартоломью сообразил, что это благодаря элю, парами которого кузнец обдал его, тот, вероятно, и не кричал, как это сделали бы многие пациенты во время осмотра сломанной ноги. По той же самой причине следовало как можно скорее наложить лубок.

— Зачем ты влез? — заплетающимся языком выговорил кузнец.

Бартоломью, словно не слыша, отправился к последнему раненому: мужчине, который жаловался на боль в спине.

— Все шло как по маслу, — продолжал кузнец. — Мы знали, что делаем.

— Я уверен в этом, — рассеянно отозвался Бартоломью, водя руками по спине раненого. Потом распрямился. — Это просто ушибы, — сказал он мужчине, — идите домой и полежите, и через несколько дней все пройдет. — Он обернулся к кузнецу. — Я могу сложить вам ногу прямо сейчас, или идите к хирургу. Мне все равно, как вы решите.

На лице кузнеца промелькнуло сомнение, он прищурился.

— Я слыхал о тебе, лекарь. Ты говоришь другим докторам, что не нужно ставить пиявок…

Со стороны слушающих педелей донесся сдавленный смешок, и Бартоломью резко оборвал кузнеца, поднялся и собрался уходить. У него не было никакого желания затевать с этим человеком медицинский спор. Он знал, что многие относятся к его воззрениям с недоверием, если не со страхом, но никто не мог отрицать, что больные Бартоломью умирали реже, чем у других врачей. Его успех там, где другие терпели неудачи, нередко приводил к нему отчаявшихся, а те, кого он излечивал, обычно вставали на его защиту, когда другие подвергали его методы сомнению или порицанию.

— И сколько ты с меня за это возьмешь? — с усмешкой осведомился кузнец и ухватил Бартоломью за край мантии, чтобы не дать ему уйти.

Тот взглянул на него сверху вниз.

— Саван и могильщика для сына этой женщины.

Кузнец встретился с ним взглядом, всмотрелся в глаза в поисках подвоха. После недолгого раздумья он кивнул и поднял руки, чтобы педели помогли ему добраться до Майкл-хауза, где у Бартоломью была небольшая приемная.

Бартоломью быстро перевязал первому мужчине голову и отправил его домой. Женщина все так же сидела на земле и смотрела перед собой. Педели переложили тела юношей на дроги, чтобы отвезти их к церкви Святого Михаила, а брат Майкл дочитал молитвы и направился обратно в колледж. Бартоломью решительно наклонился, взял женщину за руку и поставил ее на ноги. Не обращая внимания на недоуменные взгляды привратников у ворот, он зашагал к кухне, ведя за собой Рэйчел Аткин.

Все слуги колледжа сбивались с ног, готовясь к обеду в честь мастера Уилсона. Бартоломью проложил себе дорогу сквозь кухню к помещениям, где жила прислуга. Там сидела Агата — необъятных размеров прачка. Она складывала салфетки. Когда они вошли, Агата подняла глаза, и ее кустистые седые брови сошлись на переносице при виде женщины.

— Ну, что еще? — осведомилась она, с усилием поднимая свое грузное тело навстречу Бартоломью. — С чем пожаловали на сей раз, юный пройдоха?

Бартоломью улыбнулся. Обычно колледжи не брали в услужение женщин, но Агата была исключением. Сэр Джон нанял ее, как только появился в Майкл-хаузе, мгновенно оценив ее организаторские способности и деловитость. Постепенно она утвердилась в положении бесспорной главы всей прислуги колледжа. Своим размеренным и практически бесконфликтным существованием Майкл-хауз был обязан Агате.

— Вы вечно твердите, что вам нужна помощница, — сказал он с улыбкой. — Не могли бы вы взять эту женщину хотя бы на несколько дней?

— Да она же не в своем уме! — рявкнула Агата, с подозрением вглядываясь в лицо Рэйчел Аткин.

— Нет, она в своем уме, просто горюет по сыну, — мягко ответил Бартоломью. Рэйчел принялась с отсутствующим видом оглядываться по сторонам. — Вы дадите ей шанс? Не сегодня — ей надо поспать. Но может быть, на несколько дней?

— Вы спятили? — бушевала Агата. — Что скажет этот пустомеля Уилсон, когда прознает, что вы притащили в колледж женщину? Он и меня-то только потому терпит, что в глубине души понимает: я стою двух таких мужиков, как он. Да он вас с потрохами съест, мастер Мэттью! Я слышала, он собирается потребовать, чтобы все профессора приняли духовный сан, как Майкл и францисканцы. Уж он найдет что сказать о женщинах в колледже, будьте покойны!

— Это всего на несколько дней, пока я не придумаю что-нибудь еще. Пожалуйста, Агата!

Прачка подавила улыбку и уперла кулаки в пышные бедра. Она питала слабость к темноволосому врачу с тех самых пор, как четыре года тому назад он появился в колледже, чтобы преподавать медицину, и излечил ее от болезненной опухоли на ноге. Тогда она отнеслась к его врачеванию с недоверием, поскольку он не прибегал ни к одному из обычных средств своего ремесла: ни к пиявкам, ни к звездным картам, ни к проверке мочи — и даже был замечен в занятиях хирургией, которую обыкновенно отдавали на откуп цирюльникам. Но лечение помогло, а Агата была не из тех женщин, которые ставят под сомнение то, что столь разительно улучшило их жизнь.

Она невозмутимо оглядела женщину, отметила ее поношенное, но чистое платье и аккуратные заплатки.

— И речи быть не может! Эдак вы дойдете до того, что потребуете от меня пустить ее к себе в комнату!

— Нет, я… — начал Бартоломью, но умолк, когда Агата оттолкнула его с дороги и повела Рэйчел в одну из маленьких комнатушек, в которых ночевали слуги. Можно было не продолжать. Рэйчел Аткин оказалась в надежных руках, и Бартоломью не сомневался, что вдвоем с Агатой они потом придумают что-нибудь получше.

Он покинул охваченную кипучей деятельностью кухню и через двор прошел в свою комнату. Шериф и Уилсон уже удалились, но вокруг кишели студенты и слуги: только что прозвенел колокол, возвещавший, что обед вот-вот начнется.

Кузнец лежал на тюфяке в крохотной каморке, где Бартоломью держал свои снадобья и где, прикованные к стене цепями, хранились три бесценные книги по медицине, принадлежащие колледжу. [11] Позвав на помощь двух крепких привратников, Бартоломью тянул сломанную ногу и поворачивал ее до тех пор, пока не убедился, что кости сложены правильно. Каморку огласил скрежет, и привратники обменялись гримасами отвращения. Однако кузнец явно от души приложился к кувшину с вином, который стоял на столе, и к тому времени, когда Бартоломью взялся за него, уже был практически без сознания. Он разве что замычал пару раз и на протяжении всей процедуры лежал неподвижно. Бартоломью крепко привязал ногу между двух деревяшек и проверил, нет ли у пациента признаков шока или лихорадки.