Чтение онлайн

Последний параграф он прочел особенно внимательно: «Заключение: Подчиненный — гипнотизер от природы, его можно было бы использовать в разведке, но в любых боевых войсках он бесполезен. Тем не менее, низкий коэффициент интеллекта (слабоумный), крайне низкий общий уровень классификационного мышления и параноидальные тенденции (мания величия) мешают использованию его таланта, обычно присущего врожденным идиотам. Рекомендации: отправить в постоянное увольнение как негодного к службе — никакой пенсии и никаких льгот».

Майку все же удалось повеселиться. На параде в последний день его пребывания в армии, когда взвод Майка проходил мимо начальства, командующий генерал и все его приближенные оказались по колено в буколическом конечном продукте (символ, знакомый каждому солдату, но редко попадающийся на плацу). Потом залежь исчезла, оставив после себя лишь запах и веру в массовый гипноз. Джубал пришел к выводу, что у Майка дурной вкус в том, что касается розыгрышей. Но тут ему вспомнился случай в медицинской школе, где участвовали труп и декан, — слава Богу, что Джубал надел тогда резиновые перчатки!

Джубал радовался бесславной военной карьере Майка — Джилл провела это время дома. Майк вернулся. Не похоже было, что его как-нибудь задели, наоборот, он похвастался Джубалу, что, подчиняясь Джилл, он никого не отправил в никуда, лишь несколько предметов… хотя, насколько Майк мог грокнуть, жизнь на Земле стала бы лучше, не будь у Джилл такой слабости. Джубал не стал спорить, у него и самого был весьма обширный список тех, кто «лучше бы помер».

Уникальный способ взросления Майка был естественен: он и сам был уникальным. Но его последняя выходка! «Преподобный доктор Валентин М. Смит, бакалавр искусств, доктор богословия, доктор философских наук, Основатель и Пастырь Церкви всех миров, инкорпорейтед». Господи! Хватило бы и того, что парень решил стать святым, вместо того чтобы оставить в покое чужие души, как поступил бы джентльмен. Но эти бесчисленные степени с мельницы дипломов — Джубала просто тошнило.

Хуже всего: Майк уверял, что идея зародилась у него благодаря высказываниям Джубала о церкви, о ее сути и деятельности. Джубал признал, что вполне мог сказать нечто подобное, хотя и не помнил точно.

Майк старательно скрывал свои планы; несколько месяцев он прожил в небольшом, крайне бедном сектантском колледже, получил степень бакалавра после экзаменов, затем «вызов» в их приход, после чего его посвятили в сан; секта была признана, хотя ее и считали нелепой; а он тут же написал докторскую диссертацию по сравнительным религиям, шедевр схоластики, где ему удалось избежать каких-либо утверждений; ему присудили докторскую степень honoris causa, совпавшую по времени со щедрым (анонимным) пожертвованием в пользу этой, крайне голодной, школы; вторая докторская степень (тоже почетная) за «вклад в межпланетные познания» от университета, где могли бы быть осторожнее, но Майк дал понять, что такова будет плата за его появление на конференции, посвященной изучению Солнечной системы. Человек с Марса постоянно отказывался от приглашений, от Калтеха (Калифорнийского технологического института) до Института Кайзера Вильгельма, и Гарвард не смог удержаться от соблазна.

Что ж, теперь они сами такого же пунцового цвета, как и их знамя, цинично подумал Джубал. Майк пробыл несколько недель помощником капеллана в своей бедной, как церковная мышь, альма-матер, затем порвал с сектой и основал собственную церковь. Совершенно кошерную, неуязвимую в юридическом смысле, такую же почтенную, как в свое время церковь Мартина Лютера, — и такую же тошнотворную, как скопившийся с прошлой недели мусор.

Мириам вырвала Джубала из его кислых грез.

— Босс, у нас гости!

Поглядев вверх, Джубал увидел садящуюся на газон машину и заорал:

— Лэрри, винтовку — я же поклялся пристрелить каждого, кто осмелится приземлиться на мои розовые кусты!

— Он садится на траву, босс.

— Пусть прилетает позднее, может, дадим ему разрешение.

— Похоже, это Бен Кэкстон.

— И верно. Привет, Бен! Что будешь пить?

— Ничего, специалист дурного влияния! Мне нужно поговорить с вами, Джубал.

— А ты уже говоришь со мной. Доркас, принеси Бену стаканчик теплого молока, он приболел.

— И без соды, — добавил Бен. — И подай бутылку с тремя отметинами… Джубал, мне нужно поговорить с вами наедине.

— Идем в кабинет, но если тебе удастся утаить что-нибудь от моих детей, научи меня своему способу хранить тайны.

Бен всех поприветствовал (в трех случаях — антисанитарным методом), после чего те улизнули наверх.

— Какого черта? — спросил Бен. — Я что, не туда попал?

— А, ты же не видел новое крыло, две спальни, внизу еще одна ванная, а там моя галерея.

— Да тут статуй хватит на целое кладбище!

— Пожалуйста, Бен, «Статуи» — это умершие политики, а перед тобой — «скульптуры». Говори о них, будь добр, в почтительном тоне, а то я разозлюсь. Здесь — точные копии величайших скульптур, сотворенных на нашем гадком шаре.

— Так вот, эту гадость я уже видел… а остальной балласт откуда?

— Не слушай его, милочка, — обратился Джубал к копии «Прекрасной Эльмиры», — этот варвар не ведает, что несет. — Коснувшись прекрасной увядшей щеки, он погладил пустую сморщенную грудь. — Я-то знаю, каково тебе… недолго уж осталось, потерпи, моя красавица.

Обернувшись к Бену, он бодро произнес:

— Бен, придется тебе подождать, я должен научить тебя смотреть на скульптуру. Ты нахамил даме, я такого не потерплю.

— Что? Да не валяйте дурака, Джубал. Вы сами-то грубите живым дамам, и по сто раз на дню!

— ЭНН! — заорал Джубал. — Наверх — и надень мантию!

— Вы же знаете, я не стал бы хамить той старушке, которая позировала мастеру. Но совершенно не понимаю, как у художника хватает наглости просить кого-то позировать в обнаженном виде, если это чья-то прабабушка… и чего ради вы ее тут выставили.

Вошла Энн в мантии.

— Энн, я когда-нибудь хамил тебе или остальным девушкам? — спросил Джубал.

— Требуется мое личное мнение? — поинтересовалась Энн.

— А я чего прошу? Ты же не в суде.

— Вы никогда нам не хамили, Джубал.

— А ты когда-нибудь видела, чтобы я был груб с женщиной?

— Я видела, как вы вели себя намеренно грубо по отношению к женщине, но никогда — по отношению к даме.

— Благодарю. Еще одно мнение: что ты скажешь об этой бронзе?

Поглядев на шедевр Родена, Энн медленно промолвила:

— Когда я увидела ее впервые, то подумала: какой ужас! Но потом я пришла к выводу, что это, возможно, самое прекрасное творение из всех, какие мне случалось видеть.

— Спасибо, ты свободна. — Она вышла. — Хочешь поспорить, Бен?

— Что?! Если когда-нибудь я поспорю с Энн, значит, мне пора на покой. Но я все равно не грокаю.

— Послушай, Бен. Красивую девушку разглядит каждый, но художник способен посмотреть на хорошенькую девушку и увидеть в ней старушку, которой она со временем станет. Художник получше способен разглядеть в старушке ту хорошенькую девушку, какой она некогда была. Великий художник, посмотрев на старуху, изобразит ее именно такой, какая она есть… и заставит зрителя увидеть в ней ту хорошенькую девушку, какой она когда-то была… Кроме того, он сумеет заставить всякого, в ком есть чувствительность, ну, хотя бы на уровне броненосца, увидеть, что та хорошенькая девушка все еще жива, она попросту заключена в своем обветшавшем теле. Он может заставить тебя ощутить тихую бесконечную трагедию, ибо никогда еще не было девушки, которой в душе было бы больше восемнадцати лет… независимо от того, что сделали безжалостные годы. Погляди на нее, Бен. Мы с тобой старимся, но нас это не волнует так, как их. Посмотри на нее!