Чтение онлайн

— Знавал я одного пивовара, — рассказывал Эйден, полулёжа на куче сухой хвои, как на перине, протянув ноги к костру, — как раз тут, неподалёку. Не только варил интереснее, чем эти, что на постоялом дворе, а ещё и говорил так — заслушаешься. Чего только в пиво не совал, творец-извращенец. Злее меня алхимик, хоть и пивовар. А это что? Жидкая скука, ни кислинки, ни горчинки, хоть в голову бьёт.

— Ага, я тоже слышал, что в пиво иной раз суют. За что и биты бывают. И ты вот прям настоящий алхимик? Это как ворожей, только колдун? Когда все тузы в колоде? Покажи!

— Да ну тебя. Я б показал, да точно не на картах. При чем тут карты вообще? — В хорошем подпитии, прыгая, или скорее переваливаясь с темы на тему, он скоро чертил карту палкой на сырой земле. — Во-о-от отсюда и через Слепые озёра, пешочком, хромая. Потом была Тохма. Потом уже один, снова лесами, до самой границы. А там Посс, большой лагерь, и снова компания.

— Ловко рисуешь. И ходишь много. А тут что?

— Шишка.

— А это?

— Тут Лидхем. Но могут быть и неточности. Хоть никто из присутствующих не оспорит. Кинь Ушастому горбушку, а то скалится жалобно. Ишь, не жрёт, морда, сыру объелся. А пироги ничего. Ел такие недавно. У одного большо-о-го человека.

— В смысле такого? — Лука задрал подобродок, пытаясь выглядеть важным. — Или такого? — Надул щёки, раздвинул локти, силясь выпятить тощий живот.

— Да.

— И что человек? Небось добрый, раз угощал. Люблю добрых людей. И угощения.

— Да вроде не злой. Хоть и убийца. — Эйден пальцем отодвигал тлеющую хвою от своей лежанки к огню, рискуя вспыхнуть по-настоящему. — Говорил о всяком таком. Умирать не хотел. Про земляков вспоминал. Прирезанных. Сам убил, да и вспоминал.

— Ну так точно добрый. — Показывая в улыбке пустые лунки бледноватых дёсен, Лука выглядел грустным, взрослым и каким-то изношенным. — Ведь без худа добра не бывает.

— Всего трижды сбегал за кувшином, а сколько мудрости. И так всегда. А ведь трезвый — дурак дураком.

— Ага. И я тоже.

Казалось, что близлежащие предметы, телега с тюками, пасущийся осёл, спящие собаки, расплываются, подёрнутые влажной дымкой, а всё, что достаточно далеко, наконец видится чётко. Тяжёлая и уютная тишина, навалившаяся со всех сторон, укутывала, согревала, давала заглянуть дальше. За горизонт. За подножную мелочную суету, что забирала на себя всё внимание и силы. Постепенно становилось яснее. Виделось ярче, ощущалось понятнее. До того он всегда шёл за кем-то, либо плутал. Не имея возможности и потребности выбирать, решать, ориентироваться. Теперь выдавался случай взять на себя ту ведущую роль, которую он примерял во снах, в мечтах и кошмарах. Можно было выучить парня, выдернуть из нищеты, увлечь за собой. Показать, помочь, направить. И такому, первому, идущему впереди, уже не казались несбыточными вчерашние робкие надежды. Преграды и трудности таяли, расступались, обнажая лучшие пути, точные и желанные цели. Стоило лишь протянуть руку, взять. Схватить. Смело и крепко, без раздумий и сожалений.

Он вроде толком и не спал, так, посапывал в полудрёме, только к самому рассвету провалившись чуть глубже в темноту. Здесь, в тенях и бессвязном шорохе, как в ночном сосновом бору, Эйден почувствовал что-то. Нечто знакомое и безмерно опасное, крадущееся, затаившееся перед прыжком. Запах, звук или другое, неопределимое, но пробуждающее в памяти старый страх, заставляло проснуться. Открыть глаза, приготовиться.

Лука стоял подле телеги, тихонько копошась во вьюках. Бледно-серый, как и всё в предрассветный час, в сыром, как и вчера, кожушке. Слева, меж сосен, неслышно ступал волкодав, обходя дурачка сзади, готовый напасть.

— Нет! Нельзя! — Заорал Эйден не своим голосом, хрипло, не откашлявшись после пробуждения. — Стоять! Стоять, я сказал!

Ощущение нависшей беды не пропало, но будто бы замерло. Перестало ползти, приближаться. Перепуганный Лука сжимал подмышкой крупную выпуклую линзу в латунной оправе, покрытой знаками и делениями.

— Положи чужое на место, где взял. Это опасно. — Какое-то мгновение ещё оставалась надежда, что парень просто любопытный, или хотя бы прикинется таковым. Соврёт что-то про манящие блестяшки или завтрак. Или, на худой конец, повинится, виновато опустит голову.

— Пошёл на хер! Опасно ему. Опасно под руку лезть, коли с ножом она.

В грязном, чуть припухшем кулаке показался маленький ножик. Эйден не успел додумать мысль, что же именно показалось ему таким опасным. Артефакт-линза, забытый Аспеном на крыше мельницы и как-то раз уже убивший случайного воришку. Само по себе воровство, когда поблизости сновали два эссефских волкодава. Или что-то ещё, затихшее, но осязаемое, нависающее над всеми. Резко шваркнув по кисти стальной тростью, он хорошенько ссадил дураку кожу и, возможно, сломал пару пальцев. Лука, не ожидавший такой прыти, повалился назад, выронил линзу и прижал к груди раненую руку. Застонал, но ножа не выпустил.

— Сука жадная! — Выпалил он, противно кривясь и скалясь. Сложно было поверить, что это же лицо могло цвести столь добродушной улыбкой. — Хоть одну бы! Хоть монетку, хоть безделушку. Я бы продал, хлеба купил.

— Нельзя! — Эйден снова кричал псам. Так твёрдо и решительно, как мог, не допуская сомнений. И прикидывая, сумеет ли пинками сдержать обоих, если голоса они не послушают. — А ты, полудурок, поднялся и вон отсюда. Бегом! Ляпнешь хоть слово, сломаю ноги. Пошёл! Через минуту пущу собак.

Парень сбежал, действительно быстро, легко, как поднятый в поле заяц. У самого тракта обернулся и плюнул, что-то крича, ругаясь. Потом побежал дальше, справедливо опасаясь собак. Эйден подобрал артефакт, осторожно отёр мешковиной, спрятал на место. В телеге хватало самого разного добра. Осёл, привлечённый криками, потряс головой, поджимая подвижные губы.

— Что лыбишься? Смешно? Грешно смеяться над убогими. — Алхимик устало потёр лицо, припоминая все мысли и планы. — И над этим… хлебожором смеяться нечего. Зато все мы примерно поняли, почему у парня не так много зубов.

Псы, если и поняли, не подали виду. Ехидство не было им присуще. Полные природной невозмутимости, они уже и думать забыли о недавнем переполохе. Спокойно и тихо собравшись, Эйден вернулся на дорогу и двинулся дальше. Точно, как предыдущим утром. Просто вычеркнув один день, будто его и не было.

Как бы неторопливы они не были, редакарские стены показались через трое суток. Вырастая по мере приближения, расцветая деталями знамён, стягов и вымпелов, тяжёлая каменная гряда подавляла. Как и раньше. Живое, подвижное пространство у ворот выглядело лицом города, а уходящие в стороны стены — недвижимым, окаменевшим телом титана. Пройдя в широкую арку, будто втянувшись в гигантскую пасть, Эйден пошёл тем же путём, что когда-то выбирал Аспен. С двумя волкодавами на привязи его не слишком теснили, хотя кругом, как и всегда у врат, текла толпа. Миновав смутно знакомые торговые площади и ремесленные улицы, он почти добрался до гавани. Какое-то время стоял напротив дорогого борделя, где останавливались в прошлый раз, припоминая веснушки смешливой Уны. Не имея ни малейшего понятия, куда следует идти дальше, просто дал волю ногам. А они, верные привычке и раз хоженому маршруту, вывели к таверне с выцветшей жёлто-белой бочкой у входа, символизирующей полную пивную кружку.

— Тилхамин! — Воскликнул он, сам не ожидая от себя восклицания. — Куда убрал ленты? Я тебя еле нашёл.

Хозяин таверны прищурился из-за стойки, потирая полотенцем руки. Быстро узнал, легким шагом выскочил навстречу, будто только Эйдена и ждал. Смуглый, худой, даже более худой, чем раньше, он радушно обнял гостя.

— Мастер Эйден! Как я рад, как рад! Давно тебя не было. А кто с тобой? Ух, какие все зубастые. — В этот момент осёл озорно крикнул, обнажая жёлтые резцы. — Давай ишака к оградке, к коновязи, там и корыто с водой, а этих двоих можно с нами на веранду. Женщина и им пить нальёт. Люблю собачек. — Он похлопал ближнего волкодава по лобастой голове, потрепал за холку. Пёс был несколько удивлён, но не противился. — Хорошее утро с хорошим гостем. По кружечке молча, с дороги, а там уж поговорим.