Чтение онлайн

— Я предпочту не напиваться сегодня. — Отказался Эйден от очередной кружки, очередного, совершенно особого пива. — Видишь там, наверху, у самых стропил, последний обрывок алой ленточки?

— Вижу. Я все их оборвал уж пару лет как. На солнце выгорели, пообтрепались. Да и жена, — он замялся на секунду, — жену ты видел в тот раз, была средь прочих девок. А как стала женою, руки в бока упрёт и давай гундеть. Не нравилось ей носить алый атлас. Гости цепляли за ленточки. Вот я и убрал, чтобы не ругалась.

— Добрый ты человек, Тилхамин.

— А что делать? — Грустно вздохнул пивовар. — Ты и сам такой.

Вопреки намерению или его отсутствию, Эйден напился скоро и хорошо. Не помнил, как прощался с хозяином, как обнимался и плакал, как падал по дороге, кое-как держась за холку осла. На какой-то кривой улочке, среди калек и нищих, он на минуту пришёл в себя. Не сам, не своей волей, а побуждаемый к трезвой мысли чувствительной оплеухой. Лайонелит, поднявший его с обочины, грубо отряхнул запачканное лицо. Это был один из тех, что сидели в таверне утром. Эйден буркнул что-то, запрещая собакам жрать грубияна, успокаивая их и ещё кого-то. Сфокусировав зрение, он заметил рядок попрошаек, чумазых, паршивых и откровенно несчастных. У одного шла носом кровь, другой держался за ухо. Алхимик сообразил, что ещё мгновение назад видел те же грязные рожи куда более весёлыми. Когда, спотыкаясь, тащился мимо, вкладывая по золотой марке в каждую тянущуюся к нему сальную ладошку. Он снова взглянул на рыцаря, снова получил от того бодрящий подзатыльник, снова спас служивого от зверей, приказывая стоять. Лайонелит, собравший с нищих жуликов всё розданное золото, ссыпал тяжёлую горсть Эйдену во внутренний карман жилета. Похлопал по звякнувшему выступу, застегнул пуговицу. Предостерегая, показал жуликам крепкий, уже знакомый им кулак, и пропал.

Улицы петляли и поворачивали, тени переулков и арок плыли мимо, молча вглядывались в него. Ворота, толпа, ругань стражи. Снова дорога, пыльная, уже просохшая, с глубокой неровной колеёй. Телега поскрипывает, но терпит, Ушастый тянет ровно, подставляет голову и шею, помогая идти. С большой дороги на малую, оттуда налево, на тропу и тропку поменьше, сворачивая всё время туда, где не видно людей. Прозрачное редколесье, уже лишённое листьев, одни голые ветки стучат на свежем ветру. И холм, крутой и гордый, пахнущий морем, что прячется за ним. Колючки акации лезут в лицо при восхождении, осёл возмущён подъёмом, но упрямо идёт вперёд. Здесь. Здесь он и остановится. Всем сидеть, выбирайте место.

Кричали чайки. Волны с монотонным шумом накатывались на берег, мерно и спокойно, как дыхание спящего Лема. Пахло свежим ветром, солью и немного псиной. Эйден открыл глаза, щурясь от яркого света. Он долго спал. И не один, отсюда такое тепло, мягкость и запах. Волкодав лежал рядом, последние полчаса чисто из деликатности, служа живой горячей подушкой. Заметив, что человек проснулся, он зевнул во всю зубастую пасть, обдавая несвежим дыханием, лизнул без спроса, как бы извиняясь, что теперь вынужден встать, и аккуратно поднялся.

Осмотревшись, Эйден кивнул сам себе, с неким уважением похлопал рукой по каменной кладке стены, будто здороваясь с сильным местом. Здесь, в руинах старой шестигранной башни, он вчера устроился на ночлег, задолго до наступления темноты. В прошлый и единственный раз он был здесь около трёх лет назад. Пил вино, ел яблоки и мечтал. Стены, обветренные и выкрошившиеся, не изменились совершенно, что было неудивительно. Должно быть, они стояли здесь в том же виде веками. Изящная полуразвалившаяся арка входа смотрела на мелководный залив. Один из псов рыскал там между камнями, с лаем гоняя шустрых крабов. Второй уже торопился к нему, неловко спускаясь по крутому курумнику. Глядя, как собаки скачут по острым глыбам, радуясь охоте и холодным брызгам, Эйден и сам улыбался.

Ещё вчера он корил себя за минуты радости. Совесть или чувство вины мешали нормально есть, вдоволь пить, сладко спать. И хотя он всё равно ел и постоянно пил, от чего и больше нужного спал, удовольствия толком не получал, а нечаянно получив — стыдился, отмахивался и бранил снедь, пиво или ворох соломы. Сегодняшний «тюфяк», то есть кучка сухих листьев и мелкого мусора, нанесённого ветром меж старых стен, был жидковат, смялся и рассыпался в труху, почти не отделяя спящего от холодного каменного пола. И всё же спалось прекрасно. Эйден вспомнил свой последний искупительный порыв, попытку раздать деньги нищим. Тем самым, завершить нелепое начинание не менее нелепым финалом. Помочь хоть кому-то, не важно, сколь значительно, уместно и своевременно, лишь бы самому достаточно пострадать. Он брезгливо плюнул на шлифованную плиту пола.

Постояв, отёр плевок полой плаща. Спустился чуть ниже по холму, к телеге, взять нужные вещи. Потрепал по шее осла, как всегда жующего что-то. Раскидав в одном углу развалин тюки, чтобы было мягче сидеть, прикинул, где будет костёр. Устроил длинную ореховую жердь в щель стены, умело растянул тент, так, что получилась высокая остроконечная крыша. А когда полез в мешок с хлебом, оттуда выскочила мелкая чёрная мышь, проскакала к обвалившейся арке и скрылась меж камней. Эйден хохотнул, ведь и сам дёрнулся, испугавшись, вот только бегал теперь не так быстро. Он размял кусок подсохшего каравая и кинул крошки туда, где скрылся зверёк.

— На, не уходи. Тут всем места хватит.

Девятнадцать лет спустя

Лесные голуби шумно курлыкали, били крыльями, дрались за еду. Они были прикормлены специально. Теперь требовалось выбрать наиболее подходящего. Самого сильного, с белой грудкой и крыльями с чёрной каймой? Или того, постарше, чуть линялого и пыльного, но хитрого, успевающего схватить два зерна, пока другие дрались за одно? Эйден ловко схватил голубку, небольшую и ладную, красивую, выглядящую здоровой и разумной. Для такой простой птицы.

Остальные захлопали крыльями, прыснули в разные стороны, иногда сталкиваясь в полёте. Некоторые голуби не улетали далеко, уселись полукругом в нескольких метрах, на каменном парапете стены. Стена с шестью бойницами, доходящая Эйдену почти до груди, обрамляла верхнюю смотровую площадку, устроенную на крыше башни. На деревянном полу здесь лежало несколько жёстких стёганых подушек, набитых конским волосом. На подушки Эйден и улёгся, придерживая бережно голубку, разговаривая с ней негромко, успокаивая и утешая. Доверчивая, или же околдованная, птица скоро стала принимать зёрнышки прямо из руки, совершенно оставив попытки высвободиться. Полежав так немного, дождавшись, пока солнце поднимется достаточно высоко и тень от парапета перестанет прикрывать глаза, Эйден поднялся, поводя плечами, крутанул железный ворот с рычагом, открывающий люк в полу. Пока люк медленно закрывался за ним, слабо полязгивая хорошо смазанным механизмом, алхимик спустился по кованой винтовой лестнице. Пройдя третий, он вышел сразу на второй этаж, здесь располагалась библиотека. Усадив голубку в просторную клетку у самой бойницы, проверил поилку, досыпал в кормушку ещё семян, прикрыл дверку из перекрученных бронзовых прутков и сам уселся за стол напротив. Птица оглядывала окрестности, шагая из стороны в сторону, ветер задувал сквозь открытую бойницу, разнося по комнате пару щепоток её мелкого пуха, бумаги на столе шевелились и вздрагивали, готовые сорваться в настоящий беспорядок.

Чиня гусиное перо, доводя его до безукоризненной остроты, Эйден ехидно улыбался, в который раз проговаривая внутренний монолог. Переписка походила на идеальный, отложенный во времени спор, где каждый из собеседников мог отточить до тонкого лезвия свои контраргументы, доводы, издёвки и писчее пёрышко… А после от души наляпать коряво-честных «клякс», не желая запирать искреннюю радость общения в тесных формальностях.

Подготовленные уже чернила тоже были частью ритуала и поводом для некоторого бахвальства. Они высыхали примерно через семь с половиной минут после нанесения, пропадая из виду, и проявлялись вновь только с нагревом письма. Но не как вульгарное послание молоком, которым и писать-то было неудобно, и прочесть мог любой дурень со свечой, тут нужен был особый, точно выверенный, сложноповторимый нагрев. Не удобный вообще никому, кроме конкретного адресата. Эйден откашлялся, словно собирался произнести всю речь наизусть, и жадно принялся писать.

«И вновь приветствую тебя, о Нелюдимый Горный Старец! Не простудил ли средь камней морщинистого седалища? Не полиняла ли жидкая борода? А если даже и да, то тем лучше! Ведь у тебя есть друг, а у друга есть снадобья, наипрекраснейшим образом излечивающие простуженные зады и лысеющие с любых сторон головы.

Рад сообщить тебе, надеюсь — первым, что я снова был прав. Молоторукий внял просьбам саламандры, хотя и ждал, наверняка, их исключительно как предлога. Гномы вышибли львов с перевала, действуя только силами кавалерии (ежели эту тяжёлую свиномассу корректно считать таковой). Часть бравого рыцарства, насколько большая — идут споры, осталась среди скал, кусками и лужами. Наш маленький друг в ярости, рвёт и мечет, казнил разведку, грозит неумелым союзничкам. С одной стороны, я сильно рад, что он вообще жив и выпил за его здоровье больше, чем за твоё. С другой, немного жаль видеть такое буйство от такого рассудительного человека.