Чтение онлайн

— Такой молодой, а уже такой горячий, — усмехнулся Котя, — одна десятая процента может зависеть даже от погоды. Я тебе, конечно же, не мог предложить то, до чего ты сам докопался. Стоит ли перевозить среди консервов, сигарет, телевизоров и прочего дрека дорогую вещь. Я просто вспомнил одну нехитрую истину, которую, кстати, ты догадался использовать раньше меня: еврей не роскошь, а способ передвижения. Все остальное — голая техника.

— Ты забываешь, что шмон в этом случае носит не поверхностный характер. Я, конечно, могу сделать штамп «разрешаю к вывозу», но это тоже риск. А вот риск мы обязаны свести до минимума.

— Слушай сюда внимательно. Человек работал здесь всю жизнь, накопил деньги, продал в конце концов всю обстановку, ну на кой ему там эти деревяшки? А куда их девать? Ну пойдет он на толчок, купит себе шмутки, чтоб первое время там с голым тухисом не бегать, а что ему отсюда вывозить?

— Ты подводишь меня к современному авангарду. Но здесь система ниппель — работы идут через салон, потом уплата пошлины и… неконтролируемая ситуация.

— Правильно, все отъезжающие теперь берут живопись, современную, чтоб хоть что-то заработать. Мастерские художников в осаде. Насколько мы знаем, там она идет. Чтобы контролировать ситуацию от и до, тебе придется открыть что-то такое, что позволит торговать картинами или другими цацками.

— Нельзя.

— Кооператив нельзя, зато можно комсомольское предприятие. Сейчас многие люди стали работать в комсомоле, это очень полезная организация. Ты все понял?

— Я только одного не пойму. Как ты с такой головой еще здесь?

— Я скажу тебе на полном серьезе, здесь нечего ловить. Но не побоюсь показаться тебе слюнявым идиотом, я просто не могу жить без этого города. Южноморска не будет нигде. Страшно, что мы, которые должны были быть его хозяевами, сдали город этим интервентам из Булдынки. Посмотри, во что превратили город эти тупоголовые деятели от сохи. Но это наш город. В отличие от придурков, которые вытворяют с ним, что хотят, здесь могилы моего прадеда и прапрадеда. О таких, как я, говорят — России верные жиды. Мы живем уже на руинах бывшего города, и держат нас только воспоминания. И не боюсь я завтрашнего дня, перед которым побежали в страхе за своих детей аиды — их у меня нет. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня».

Вот что значит воспитание. Как и положено мальчику в порядочной еврейской семье, в пять лет Котя получил в руки книгу, эту своеобразную фору по сравнению со мной, своим полуславянским-полутевтонским ровесником. Нет, я не антисемит, потому что воспитан интернационалистом: мне что татарину, что русскому, что еврею, что украинцу морду набить — безо всякой разницы. Слава Богу, Южноморск всех нас научил с детства неудобопроизносимым выражениям на добром десятке языков. Так что грека, грузина, армянина, француза я великолепно могу облаять на их родном наречии. И глубоко наплевать, кто мой деловой партнер, лишь бы у него голова варила. А какая кровь течет у него в жилах, есть ли родственники за границей, была ли бабка на временно оккупированной территории, пусть заботит кадровиков-отставников. Я себя глупее Коти не считаю; в подобных цитатах пришлось наблатыкаться не хуже его; ввернешь в разговоре, словно ненароком, подходящую, и собеседник невольно проявляет уважение. Так что пришлось на фразу из Котиной «Мессии Израилев» выдать ответ нашего Псалтыря:

— «Ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя?»

— Интересно общаться с таким начитанным человеком, — улыбнулся Котя, — хотя я так понимаю, что это для тебя — орудие производства. Но, извиняйте, мне уже пора.

— Спасибо, Котя. Завтра в это время тебе удобно? Тогда жди моего парня, если он не запишет тебя в русофобское общество «Память», тогда смело бери товар. А зеленку приму из расчета один к четырнадцати. Твой совет стоит большего.

— Я сказал один к тринадцати, и не делай мне подарки. Кстати, не накладно тебе держать столько мальчиков?

— Себе дороже без них обходиться.

— Я обхожусь. Купил себе одного человека, и ко мне близко никто не подходит — ни те, ни другие.

— Ты купил не человека, а должность в его образе. Сам понимаешь, что наши дела покруче. Вот поэтому ты получаешь первосортный товар или твои консультанты считают иначе?

— Не морочь мне задницу, мои консультанты — это все равно твои люди. С тобой приятно иметь дело, потому что ты никогда не гилил цены.

— Спасибо, Котя, на добром слове. И за дельный совет — еще раз.

— Ой, иди ты уже…

— Уже иду. А правда, что ты в последнее время стал потреблять только целок?

— Кишен мерен тухис, — беззлобно произносит Котя свою излюбленную фразу.

— Фронцым золдер кишен, — парирую я, как положено коренному южноморцу, нежно поглаживаю Котину лысину и выхожу на улицу.

Ровно в семь утра Рябов повернул ключ в замке зажигания и машина плавно пошла по проснувшемуся городу.

— Подарки купил?

Сережа по обыкновению молча кивнул головой и переключил скорость.

— Рябов, ты на диво прекрасный собеседник, молчишь, словно партизан на допросе. Думаешь, я не понял, почему вчера ты так томительно тянул время? Потом я дважды видел ребят: на кладбище и у Светкиного дома.

— Они там живут.

— Странное совпадение.

— Я купил квартиру напротив. На всякий случай.

Моя дорогая семейка проводит бархатный сезон на даче, в скромном двухэтажном особнячке на берегу моря. Там я появляюсь очень редко — дела есть дела, но после командировки в столицу встреча с любимым тестем была просто неизбежна. Хотя старик время от времени усиленно делал вид, что давно отошел в сторону, предоставив все решать мне, я прекрасно понимаю, что это не более чем поза.

Шесть лет назад, сделав окончательный жизненный выбор, я женился на его драгоценной дочери, которую до сих пор Бог никак не приберет. Первое время Вышегородский важничал, пытаясь привить мне свои привычки, но вскоре нам пришлось крупно объясниться: старорежимные ухватки Леонарда Павловича уже явно не соответствовали времени. Его потертые пиджаки становились свидетельством того, что старик продолжал оставаться во вчерашнем дне, довольствуясь крупными сделками, носившими случайный характер. Да, предоставив в мое распоряжение такие деньги, о которых и мечтать не приходилось, он изредка бестактно напевал в мою сторону фразу «кто был ничем, тот сделался всем». Но я не обижался. Вышегородский купил меня со всеми потрохами, но, наверное, это была его самая удачная сделка за всю жизнь.

Мне удалось создать систему, благодаря которой его, вернее, наши капиталы выросли, как урожай в статистических данных. Стоило заглянуть в завтрашний день и даже без бинокля стало видно, что цены на произведения искусства прыгнут в несколько раз. Это значило, что добывать их станет не только труднее, но и гораздо накладнее. Поэтому, в течение полугода, мне пришлось затратить такие деньги, что Вышегородский сперва чуть не прибил меня своей палочкой, прохромав за мной несколько раз вокруг огромного обеденного стола. Но уже через несколько месяцев, получив подробный отчет, старик довольно промурлыкал, что отныне в моем распоряжении все капиталы фирмы, кроме, разумеется, основных вложений. Чтобы укрепить доверие Леонарда Павловича, я передал в его коллекцию собственное собрание, в том числе и работу Кандинского, один из подарков тестя к свадьбе с его тогда еще единственной наследницей.

Если бы кто знал, что мне удалось сделать за полгода, звание дважды Героя Труда было бы самой малой наградой. Я создал целый синдикат, позволяющий планомерно перерабатывать старинные ордена, картины, гравюры, иконы в свободно конвертируемую валюту. Мне удалось наладить не только великолепный сбыт, но самое главное — регулярные поступления. Самым сложным оставались именно они, до тех пор носившие исключительно случайный характер. Информация, основа основ любого настоящего дела, стекалась в мой рабочий кабинет со всего города. Среди людей, регулярно поставлявших ее, были и мой консультант Дюк, ставший директором городского музея, и люди более прозаических профессий, например, страховые агенты, с утра до вечера шатавшиеся по квартирам в поисках новых клиентов своей конторы. Более того, у нас на зарплате был даже инвалид первой группы, прикованный к постели, которому с утра доставлялась огромная пачка газет и журналов; он систематизировал интересующие сведения и каждые три дня папка с вырезками ложилась на мой рабочий стол. Инвалид мог хоть год работать вхолостую, но все необходимое получал регулярно, потому что только на одной из крохотных заметок о собрании картин в соседней республике мы в конечном итоге заработали почти полмиллиона. Наивно было бы думать, что среди людей, работавших на нас, не было тех, кто в поте лица подрабатывали и в правоохранительных органах. Учитывая, что к произведениям искусства резко стал повышаться интерес у самых противоречивых социальных групп, кроме объединенной службы разведки и контрразведки, в синдикате появился отряд охраны, который, отлично, впрочем, выполняет и технические функции. Рябов, например, прекрасно совмещает обязанности руководителя службы безопасности и секретаря, за что справедливо получает соответствующую надбавку. И самое главное: нам удается вести свою бурную деятельность, сняв с нее даже видимость налета уголовщины. В свое время Горбунов организовывал экспедиции, во время которых его люди шлялись с явными наколками по квартирам и церквям, оставляя за собой шлейф некоторых нераскрытых и большинства даже незарегистрированных преступлений. Я тоже организую экспедиции, регулярные и более дорогостоящие, но мои люди ни разу не позволили себе испоганить храм или выкрасть икону из сельской хаты. Зачем? Дешевле платить людям деньги, твердо зная, что купленная официально вещь — твоя собственность, и действовать, не оглядываясь на то, что ее название может всплыть в каком-то уголовном деле. Разнобой в ценах позволял оставаться довольными и продавцам, и покупателям, а особенно мне. За не так давно приобретенную картину Рубо «Охотники» пришлось выложить восемь тысяч рублей и десять процентов премиальных экспертам, но что с того, если уже сегодня я могу отдать эту вещь за тридцать тысяч. И не деревяшек, а зеленых. А за тридцать тысяч долларов самый тупоголовый валютчик не колеблясь выложит двести восемьдесят — триста тысяч деревянных рублей. И заработает при этом больше, чем бывший хозяин картины, к которому она попала совершенно случайно, до сих пор пребывающий в приподнятом настроении, уверенный в том, что совершил прекрасную сделку с маньяком-коллекционером.