Чтение онлайн

— Это все, что тебя волнует? — поддел он. — Мой натрий?

— Такие люди просто отвратительны, — пробормотала она. Ее глаза закрывались. Льюис поднес соломинку к ее рту, дал напиться.

— …Самоуверенные и сварливые. Не хочу, чтобы такое произошло с тобой.

Голос Шарлы постепенно слабел, отдалялся…

— Найди себе кого-нибудь.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретно? — осведомился он. — У тебя есть на примете кандидатура?

Шарла не ответила. Льюис показалось, что жена спит: веки опущены, худая грудь медленно вздымается и опускается под свежими бинтами, — но она снова заговорила, едва слышно, выталкивая с каждым вздохом по одному слову.

— Хочу, чтобы ты был счастлив.

Льюис наклонил голову, боясь, что если посмотрит на нее, свою жену, женщину, которую любил, с которой прожил пятьдесят три года, то расплачется и не сможет остановиться.

Поэтому он просто сидел у ее постели, держал за руку и шептал на ухо, как сильно он ее любит. И думал, что, когда Шарла умрет, в жизни не сможет посмотреть ни на одну женщину. Соседки, с их кугелем и грудями, были для него все на одно лицо. Никто не привлекал его. До этого момента.

И не то чтобы Элла походила на Шарлу — по крайней мере, не внешне. Шарла была маленького роста, а с годами еще усохла. Круглые голубые глаза, стриженые светлые волосы, слишком большой нос и слишком большой зад, приводивший ее в отчаяние. Она обожала коралловую губную помаду и бижутерию: бусы из цветного стекла, длинные серьги, блестевшие и побрякивавшие на ходу. Жена напоминала ему крошечную экзотическую, нежно щебечущую птичку с радужным плюмажем.

Элла была совсем другой: выше, с тонкими чертами лица, острым носиком, твердым подбородком и длинными рыжеватыми локонами, забранными в «ракушку», хотя все остальные женщины в «Голден-Эйкрс» предпочитали стричься. По его мнению, она немного походила на Кэтрин Хепберн, еврейскую Кэтрин Хепберн, не столь величественную и вселяющую ужас. Скорее погруженную в некую меланхолию.

— Хепберн, — пробормотал он, покачал головой, изумляясь собственной глупости, и стал подниматься по ступенькам. Жаль, что его рубашка так помята. И жаль, что он не догадался надеть шляпу.

— О, кого я вижу!

Льюис так растерялся, что даже подскочил и уставился на женщину, чье лицо показалось ему незнакомым.

— Мейвис Голд, — представилась женщина. — А куда это вы, такой разодетый?

— Я… только…

Мейвис Голд хлопнула в ладоши так энергично, что полные загорелые руки мелко задрожали.

— Элла! — прошептала она так громко, что, кажется, слышал весь город, и осторожно провела пальцем по чашечке тюльпана. — Как красиво! Вы настоящий джентльмен! — просияв, воскликнула она, поцеловала в щеку и заботливо стерла след помады. — Удачи вам.

Льюис кивнул, набрал в грудь воздуха, в последний раз переложил подарки из одной руки в другую и повернул колесико звонка. Прислушался, не играет ли радио, но расслышал только легкие шаги Эллы.

Она открыла дверь и озадаченно уставилась на гостя.

— Льюис?

Он, неожиданно засмущавшись, кивнул. На ней были голубые джинсы из тех, что доходят до середины икр, свободная белая рубашка и никаких туфель. Голые длинные незагорелые ноги прекрасной формы, с жемчужным лаком на ногтях. При виде этих ступней хотелось зацеловать ее. Вместо этого Льюис громко сглотнул в надежде смочить вдруг пересохшее горло.

— Привет, — выдавил он.

Ну вот, это уже что-то. По крайней мере начало. Меж бровей Эллы появилась вертикальная морщинка.

— Стихотворение оказалось чересчур длинным?

— Нет, с ним все в порядке. Я пришел потому, что… ну… подумал, что, если…

«Давай, старик», — приказал он себе. Он был на войне, похоронил жену, не сломался, когда единственный сын стал республиканцем, и приклеил на задний бампер микроавтобуса стикер с предвыборным лозунгом Раша Лимбо[19]

. Довелось ему пережить моменты куда хуже, чем этот.

— Не согласитесь поужинать со мной?

И сразу понял: сейчас она отрицательно качнет головой.

— Не… не думаю.

— Почему? — вырвалось у него.

Элла вздохнула. Льюис воспользовался ее замешательством.

— Ничего, если я войду?

Она не слишком охотно открыла дверь и впустила его. Квартира оказалась не захламленной, как большинство небольших помещений в «Голден-Эйкрс», обитатели которых пытались втиснуть накопленные за всю жизнь вещи в маленькое пространство. Полы были вымощены плиткой, стены выкрашены в кремовый цвет. У стены стоял белый диван из тех, что, по мнению Льюиса, хороши больше в рекламе, чем в жизни, особенно если у вас есть внуки и эти внуки любят виноградный сок.

Он сел на один конец дивана, Элла устроилась на другом и поспешно подобрала под себя босые ноги.

— Льюис, — начала она. Он немедленно встал. — Пожалуйста, не уходите. Дайте мне объяснить.

— Я никуда не ухожу. Просто хотел бы найти вазу, — пожал плечами Льюис.

— Подождите, — попросила Элла, явно встревожившись при мысли о том, что он будет копаться в ее вещах. — Я принесу.

Она поспешила на кухню и вынула из шкафчика вазу. Льюис наполнил ее водой, поставил тюльпаны, вернулся в гостиную и водрузил вазу в центр журнального столика.

— Ну вот, — удовлетворенно вздохнул он, — теперь, если вы мне откажете, придется каждый день смотреть на цветы и чувствовать себя виноватой.

Какое-то мгновение женщина, казалось, была готова улыбнуться, но глаза тут же вновь стали грустными, и Льюис так и не понял, показалось ли ему.

— Видите ли… — начала она.

— Погодите, — остановил ее Льюис, открывая коробку конфет. — Выбирайте.

— Но я не хочу, — отмахнулась она.

Льюис надел очки и развернул красиво разрисованный вкладыш.

— Сейчас узнаем, что тут лежит. Значит, так: эти шоколадные сердечки — с вишневым ликером. А кругленькие — нуга.

— Льюис, — твердо сказала она, — вы чудесный человек и…

— «Но», — поправил он. — Я слышу «но» в вашем голосе.

Он снова поднялся, пошел на кухню и поставил кипятить чайник.

— Где ваш праздничный фарфор? — крикнул он. Элла, охнув, поспешила за ним.

— Не волнуйтесь. Я просто хочу заварить чай, — уверил он.

Элла перевела взгляд с Льюиса на чайник.