Чтение онлайн

Пан Кшиштофф Матиевский был привлекателен той неброской славянской красотой, которая была так характерна для уроженцев этой части Северо-Западного края. Был он среднего роста, кареглазый, на румяном лице всегда играла приятная улыбка, но не от того, что он стремился расположить к себе человека, а просто потому, что всегда находился в хорошем расположении духа. Каждое движение у него получалось легким и грациозным, как у танцора, будто его специально создали, чтобы нравится и угождать женскому полу. В обществе пан снискал славу дамского угодника и считался первым женихом в Соколковском уезде. Всем был пан хорош, да только Басе, оценивающе рассматривающей его из-под полуопущенных ресниц, казался он бледной тенью своего друга Яновского. У него были усы, а Бася напрочь не выносила усатых мужчин, считая растительность на лице значительным недостатком. А как же пан Матэуш, спросите вы? То другое. Дядьку она никогда за мужчину не считала, вернее, считала, но принимала его образ цельным, и без усов его представить себе не могла.

Так они еще долго разглядывали бы друг друга: один прямо, не таясь и не краснея, другая – исподтишка, словно мимолетно касаясь краем глаза, с деланным безразличием, если бы не вмешалась тетка:

– Так мы идем?- вежливо поинтересовалась пани Эльжбета, тронув мужа за руку. – Скоро начнется литургия света.

Пан Матэуш вопросительно посмотрел на пана Кшиштоффа.

– Не переживайте, пани. Следуйте за моим конем, и я доведу вас до самого входа в костел,- сказал Матиевский, ловко садясь в седло.

До Баси не сразу теперь дошло, каким способом они собираются попасть на богослужение. Ее охватило волнение. Все эти люди, плотной гурьбой стоявшие на площади перед костелом, внушали страх. Никогда раннее она не была среди такого большого скопления народа. Простого народа! Мужики и бабы, одетые по-праздничному, весело перешептывающиеся, в ожидании таинства благодатного огня. Но когда кто-нибудь из них поворачивался в сторону, где стояла она, Бжезинские и Матиевский, в устремленных на господ глазах мелькали недобрые тени. Не праздничной добротой и всепрощением светились они тогда, а ненавистью, накопленной веками, когда гнулась спина холопа под тяжестью панского ярма, когда кровушка орошала свежо вспаханную борозду, когда плакали голодные дети, со вспухшими животами, пока магнаты и шляхта пировали в замках. То была ненависть, что вела их под знамена Мурашки и Мужицкого Христа, что поджигала маёнтки и колола вилами распухшие от жира животы шляхты, резала косами и душила голыми руками. Ныне все они получили свободу после февральского манифеста об отмене крепостного права, который издал царь-батюшка Александр Второй. Но не найти было на необъятных просторах Российской империи ни одного мужика, довольного той свободе. Они чувствовали себя опять обманутыми, опять зависимыми от настроения и воли дворянства.

– Я не пойду, дядечка. Я боюсь, - сказала она тихо, но, видимо не достаточно, чтобы ее слова не смог расслышать Кшиштофф Матиевский.

Он обернулся, сверкнув в сумерках белозубой улыбкой.

– Вам ли, панна Барбара, бояться, - насмешливо произнес он, глядя пристально ей в глаза.

Бася потупилась, чувствуя, как в ней нарастает раздражение. Слова прозвучали как прямой вызов. Если отступит, не пойдет вслед за теткой и дядькой, за его конем, будет выглядеть как слабое ничтожное создание в глазах Матиевского. Это она поняла по его глазам. А если пойдет?.. Что тогда!? Она вырастет в его глазах!? Он будет о ней высокого мнения!? Докажет лишний раз, что не боится ни нахальных панов с дороги, ни мужичья у костела!?

«Ты мне никто, - казалось, говорила она всем своим видом, когда подняла на Матиевского свои глаза и окинула его насмешливо презрительным взором, - И мне все равно, что ты обо мне думаешь».

Она не была трусихой, просто трезво смотрела на некоторые вещи. Глаза ей не застилала дворянская спесь, шляхтянский гонор, который толкал Бжезинских и Матиевского прорываться сквозь толпу мужиков, только потому, что они считали ниже своего достоинства стоять с ними рядом. По ее разумению, не стоило будить лихо, тревожить терпеливых холопов в этот святой вечер, когда они собрались все вместе у костела. И их было слишком много, а ненависть к угнетателям ни куда не делась, просто затаилась на время светлого вечера Страстной субботы. Что они делают, думала она, глядя на пана Матэуша и пани Эльжбета, которые уже сделали первые шаги вслед за Матиевским. Разве они не видят эти косые взгляды, это недовольство на лицах? Безумцы! И она тоже сошла с ума, раз следует за ними, не желая остаться одна.

Гнедой конь Матиевского, грудью, как тараном, врезался в плотное скопище тел.

– Прочь с дороги, холопы, - услышала она громкий окрик пана Кшиштоффа.

Толпа всколыхнулась, как море, и начала расступаться. Передние теснили задних, наступали им на ноги, толкались локтями, чтоб убраться подальше от конских копыт. Послышался ропот, а потом и крики. Где-то в гуще толпы заплакал ребенок, которого придавили. Громко ругалась его мать, пытаясь оттолкнуть от себя людей, чтобы освободить пространство и дать дитяти воздуха. Визжали бабы, у которых попадали под ноги из корзин красные яйца. Кому-то случайно попали локтем в нос, полилась кровь, и мужики, расступившиеся было по разные стороны, чтоб дать панам проход, начали опять смыкать ряды. Усатые и бородатые лица, под домоткаными шапками, свирепо сверкали глазами. Кое кто уже сжал кулаки и стиснул зубы, готовый дать хорошего кухтоля паночкам. К поводьям потянулись руки, стали хватать лошадь под узцы, какой-то здоровенный детина уцепился за сапог Матиевского, и потянул на себя, очевидно, стараясь вынуть того из седла. Дико закричала пани Эльжбета, цепляясь за плечи мужа, который хотел вырваться из ее объятий, чтобы кинуться на подмогу пану Кшиштоффу. Бася, оглушенная происходящим, застыла на месте. Ее толкали, наступали пару раз на подол платья, с противным треском оборвав кружева, что недавно пришивала тетка. Она обхватила обеими руками корзинку с пасхальными яйцами и свечами, крепко прижав ее к груди, чтоб не уронить под ноги. «Сейчас нас убьют», - со странным спокойствием подумала она.

Матиевского уже тащили из седла, но каким-то чудом ему удалось вывернуться и освободить сапог из рук мужика. С силой он пнул того подошвой в грудь, а потом наотмашь секанул хлыстом по узкому бородатому лицу. Мужик схватился руками за голову, отступил. Матиевский опять хлестнул, теперь, уже по рукам, которые держали коня за поводья. Животное, напуганное беснующейся толпой, встало на дыбы, громко заржало, и сделало скачок в сторону, подмяв под себя человека. Раненый истошно закричал, прикрывая голову руками, стараясь на четвереньках отползти от подкованных железом копыт. Его подхватили и поставили на ноги.

– Дорогу, хлопы! Дорогу, когда перед вами пан стоит, - воскликнул Кшиштофф Матиевский, щедро рассыпая удары направо и налево то кулаком, затянутым в лайковую перчатку, то кнутовищем, по лицам и головам мужиков. И они отступили. Опять стали расходиться в стороны. Было ли в том голосе и его интонации нечто, что веками приучило их повиноваться панской воле, или они просто устали от свалки и сумятицы, что устроили у ворот храма в святой вечер, Бася не знала. Но гвалт, что стоял на площадь, пошел на убыль. Даже самые ярые из мужиков, что стояли впереди, перестали кидаться к Матиевскому и опустили руки. Только изредка из толпы доносились угрозы:

– Паскуда шляхтянская!

– Бога не боишься!

– Погодь, мы тебе «петуха» подпустим!

Кшиштоффа Матиевского уважали и ненавидели в равной степени среди простого люда и дворянского сословия. Потому что с виду добродушный, улыбчивый пан был скор и крут на расправу с теми из них, кто надумал встать ему поперек. За изящной грацией и кошачьей мягкостью галантного кавалера скрывался упрямый, твердый как кремень характер. За девять лет, минувшие с той поры, когда ему в наследство остался от покойного отца, большой, но пришедший в упадок маёнток и две деревеньки в пятьдесят дворов общим числом, пан Матиевский добился многого. И все потому, что не стал прожигать остатки скудных средств, перешедших от Матиевского-старшего, по Варшавским салонам и игорным домам, как поступали многие из его окружения, а вкладывал их в ценные бумаги и акции молодых, но подающих надежду предприятий. У себя в фольварке Каменка пан выстроил кирпичный завод и небольшую мануфактуру, изготовлявшую кафель. К удивлению и искреннему недоумению соседей, считавших его чудаком, заказал из Англии новейшее оборудование для завода и выписал немецких мастеров, поставив их руководить процессом изготовления кирпича и кафеля. Рабочих, которых сам проверял на ум и сноровку, набрал из своих же холопов. На один день в неделю увеличил панщину для крестьян, повысил оброк, зато крепостным, что работали на заводе и мануфактуре, платил, как квалифицированным рабочим. За любое нарушение дисциплины, за пьянство, за лень, велел пороть розгами. За то и ненавидели его мужики, боялись и, все же, уважали.

Ни одного дня Кшиштофф Матиевский не полагался на волю божью или судьбу, пуская свою жизнь на самотек. Трудился годами, не вылезая из поместья, не давая отдыха себе, и того же требуя от работающих на него людей. «Если хочешь чего-то добиться, держи вожжи в своих руках»,- часто думал он, и эти слова стали его девизом. Когда вложенные в акции деньги стали приносить приличный доход, он и тогда не успокоился. Энергии, кипевшей в молодом теле, нужен был выход. Он приобрел значительные наделы пахотных земель у разорившегося соседа Зборовского, расширив таким образом свои владения. Приказал засевать их льном и пшеницей. Зборовский, конченный пьяница и картежник, проиграл Матиевскому в карты одну из своих деревень с холопами и новую мельницу. Не откладывая дела в долгий ящик, пан Кшиштофф без сожалений, с жестокостью истинного дельца, тут же взыскал с проигравшего долг чести. Никто ему и слова не сказал, но многие тогда не одобрили в душе его поступок, посчитав его не достойным дворянского звания. Мол, нужно было дать бедолаге возможность отыграться, или благородно ждать годами, пока Зборовский наскребет денег, чтоб выкупить проигрыш. К несчастью, пьяница-сосед, скончался через два месяца после памятной игры в карты от распада печени, и по уезду поползли слухи, что это Матиевский довел его до смерти своим жестокосердием и равнодушием. Никто бы в то время не подал руки пану Кшиштофу, не пустил на порог дома как гостя, если бы не друг детства, верный товарищ всех мальчишеских забав, Станислав Яновский и его отец граф Богуслав. Приезжая в Мостовляны, они с неизменным радушием привечали опального шляхтича, звали его на все балы и пикники, охоту, что устраивались в поместье, брали с собой с визитами, насильно навязывая местным помещикам его общество. И наконец, люди оттаяли, ибо не считаться с мнением и влиянием Яновских, не могли. Матиевского опять стали принимать, звать в гости, местные благородные маменьки мечтали выдать за него своих вошедших в пору дочерей. Он снова стал желанным в каждом помещичьем доме. Пан Кшиштофф был весел, прекрасный рассказчик, хорош лицом и статью, дамы, глядя на него мечтательно вздыхали, посылая призывные взоры поверх кружевных вееров. Все вернулось на круги своя, как раньше. Но Кшиштофф Матиевский помнил, кому был обязан спасением от общественного неприятия, помнил и был благодарен, как помнил и то, насколько переменчиво и жестоко бывает общество, к которому он принадлежал.

Пан Матиевский развернул коня, и осторожно объехав пани Эльжбету, что тряслась как осина, схватив пана Матэуша за лацканы визитки, подъехал к Басе.

– Быстро садитесь ко мне в седло, - сказал он тихим голосом, протянув ей руку. Но видя, что она колеблется, добавил, - Тут не до церемоний, панна. Быстрее, пока быдло не очухалось.

Бася подала ему руки, и он легко, словно пушинку, подхватив ее подмышки, поднял к себе в седло, усадив спереди. Затем кивком русоволосой растрепанной головы, показал Бжезинским, чтобы следовали за ним.