Чтение онлайн

А если я не согласен с этими условностями, не приемлю кем-то навязываемые в данной стране правила? Значит, я имею полное моральное право оставить решительно не подходящую мне среду и попытать своё счастье в другом месте. По мне, так покорность – это разновидность ханжества, некая патологическая склонность к мазохизму. У смирившихся почему-то всегда особенно стерильный и монотонный голос. Они собой напоминают посредственных певцов, отчаявшихся стать солистами. Бунтари пробуждают в них недоброе чувство, которое если не ненависть, то нечто большее, чем неприязнь. Пусть это чувство банально и ничем не оправдано, но оно непременно зарождается под смутным покровом, отбрасываемом перманентной завистью. Как только лидер проявляет свои лучшие качества, ревностные эмоции посредственных исполнителей тут же выплёскиваются через край, обнаруживаясь в сорванном голосе и надорванных связках. Размышляя о недавнем своём прошлом, я рад был освободить душу от мутных воспоминаний, как стряхивает с шерсти грязные капли вылезший из затхлого болота пёс.

В той покинутой стране никому я ничего не должен, мне должны – это есть, но сам я долгов не имею. На том и расстанемся, как незнакомые прохожие на улице, разошедшиеся в разных направлениях. И навсегда забудем друг о друге. Как правило, если одно приобретаешь, то другое теряешь. Это неизбежно. В том есть какой-то сакральный смысл, который я, похоже, начинаю теперь осознавать. Когда у меня особенно возбуждённое настроение, мне кажется, что родина – это место, где не чувствуешь себя презренным изгоем. Ведь так хочется ценить собственную личность. Нужно позаботиться о себе, как та голубка, прихорашивающаяся в лучах восходящего дня на краю карниза. Если люди станут такими, как голубка в восемь часов утра, мир непременно достигнет совершенства. Я верю в это.

А пока ночное небо в россыпи звёзд вполне гармонировало с землёй, зеркально отражающей в космос огни рекламы, месяц приветливо мне улыбался сверху. Я шёл к своему пристанищу сквозь упоительную дремоту улиц, ощущая воздействие судьбы, повязавшей жизнь мою с этим радушным городом. После дневного зноя прохлада приятно бодрила тело. От равновесия чувств душа внутри плоти довольная мурлыкала на манер отдыхающего кота.

Эх, благодать! И чего ещё надо для ощущения полноты существования?

В моём дому царят покой да тишь,

да посещает божья благодать;

когда случится – до полуночи не спишь, -

о недостигнутом доводится мечтать.

Мои мечты простёрлись до небес,

притом, и в ширь охват неограничен.

Не соответствует, порой, удельный вес

объему, если массой увеличен.

Но грёз моих бесплотные тела, -

как облака, носимые ветрами.

Судьба замысловато соткала

дорожку и осыпала дарами

и, падок до заманчивого дух, -

не хочет от кормушки отлетать.

Мечтам своим заботливый пастух, -

я призываю божью благодать.

Она-то и мешает ночью спать, -

чтоб довершил, что не достиглось днём.

…упущенное дабы наверстать –

и делаешь, порою, ход конём!..

Ох и ощутима языковая проблема за рубежом! Ежедневно я упражняюсь в испанском – не зря ведь прихватил с собой из дома самоучитель и карманный словарик. Прилежно следую всем предписаниям учебного пособия, зубрю грамматику, запоминаю слова и выражения. Но видимо оттого, что сильно нервничаю, чужой язык никак не даётся. Языковую практику обретаю, главным образом, в магазинах, общаясь с продавцами, а также, с прохожими на улице. Однако всего этого явно недостаточно для овладения необходимым уровнем. В магазине-то всё усвоил я достаточно быстро, там даже если чего и не знаешь, ткнул пальцем – и продавец тебя понял, ты только производи оплату. Но когда приходилось более тесно соприкасаться с испанской речью, проблема языкового барьера вставала весьма актуально. Я, вроде бы, и немало знал испанских слов, но использовать на практике свой словарный запас никак не получалось. Тешился мыслью: вот устроюсь на работу и начну ближе общаться с чилийцами тогда и обрету необходимую практику – и пойдёт язык. Но с работой всё как-то не складывалось, а имеющаяся денежная наличность катастрофически таяла, как эскимо в руках пятилетнего лакомки. При всей моей бережливости и скромности текущих запросов скорый финансовый крах реально устрашал своей неотвратимостью. Продукты питания я, как и все пребывающие в моём положении, приспособился добывать по воскресеньям в церкви. Их туда с благотворительной целью регулярно поставляла матушка Ульяна, чтоб поддерживать страждущих в их беде. Часто эти продукты были, если судить по местным меркам, совсем непригодны к реализации: была повреждена упаковка, поцарапана этикетка, испачкана обёртка, а фрукты и овощи, вообще отталкивали покупателя своим вялым видом либо слегка подпорченными местами. Но в моём положении привередничать не имело смысла: я вырезал подгнившие части, как это принято на моей родине большинством населения, и употреблял эти продукты в пищу. Да, ведь мы не чилийцы и не избалованы изощрённостью выбора.

Случилось однажды быть мне очевидцем следующего эпизода. Двое немолодых бедных чилийцев явились в русскую церковь, чтоб добыть себе здесь что-нибудь на пропитание. Их провели к отведённому месту, где оставляли продукты нуждающимся. Когда аборигены увидели то, что им предлагали в пищу, они в первый момент просто лишились дара речи, а как только пришли в себя, вознегодовали: «Это всё несъедобное!..» С тех пор они уже никогда не появлялись в этом божьем храме. Их так отпугнули подгнившие фрукты и подпорченная упаковка предлагаемых продуктов, что пропал весь интерес к подобной благотворительной помощи.

В общем, нам, экстремалам, выжить здесь не представляет труда. Но всю жизнь выживать – это невыносимо, от этого, в принципе, я и бежал сюда. И вот, приходится испытывать на себе гадливое чувство побирушки, промышляющей чем подадут. Для сорокалетнего, полного сил мужика – это невозможно. Ведь нас учили: человек – звучит гордо! А я не ощущал себя в полной мере человеком, ибо от животного нас отличает способность к труду. Нужно искать любую работу. Чтобы зря не терять время, я поехал в монастырь на встречу с отцом Вениамином с намереньем просить его помочь мне в поисках работы. Старик принял, как всегда, учтиво. Мы чинно поговорили о том-о сём, отдав долг вежливости традиции. Затем, я осторожно напомнил о цели своего визита.

– Да-да, я поговорил о вас, – поспешил успокоить священник. – Я вас познакомлю с одной дамой, она живёт здесь поблизости, и охотно согласилась принять участие в вашей судьбе.

– Очень любезно с её стороны. Спасибо вам, батюшка, что помогаете мне.

– Ничего! Не стоит благодарности, – поскромничал поп. – Она, вообще-то, мой должник и охотно откликнулась на мою просьбу. Пойдёмте, нас ждут.

Домик, куда мы направились с отцом Вениамином, находился здесь же, на территории монастыря. Был он небольшой, ухоженный и уютно утопал в цветах и разной тропической растительности. Нас гостеприимно встретила пожилая подвижная хозяйка. Её седовласые локоны мягко обрамляли лицо с благородными чертами славянского типа. Глаза цвета бирюзовой бусины на ладони в свете заходящего дня отражали едва уловимую для посторонних озабоченность. На вид женщине было за семьдесят, но она изумляла исключительной осанкой. Мы тут же познакомились. Звали её – Львова Екатерина Андреевна. Эту даму я уже видел во время служб в церкви.

Мы вошли в дом. Там всё было в идеальном порядке – чувствовалась добрая рука заботливой хозяйки. Хоть мебели и немного, но подобрана со вкусом. Старинный резной комод, антикварный ореховый столик с изящно гнутыми ножками, ажурно плетённые кресла. У входа в углу примостился платяной шкаф с зеркалом в середине. Меня привлекло то, что в развешанных на стенах и расставленных на мебели старых семейных фотографиях были запечатлены люди, судя по их одежде, принадлежавшие к дореволюционной России и… к гитлеровской Германии. Особенно заметно выделялась одна миловидная блондинка, одетая в военный мундир вермахта, которая присутствовала на многих фотографиях…

Отец Вениамин быстро откланялся, сославшись на необходимость провести какую-то церковную церемонию в монастырской часовне. Я остался с глазу на глаз с радушной хозяйкой. Мы пили чай с печеньем, и она по-старушечьи разоткровенничалась – принялась вдруг рассказывать о себе. Я слушал с интересом, уткнувшись взглядом в цветастый палас под ногами и пытаясь упорядочить свои мысли, крутившиеся в голове, как песчинки, подхваченные вихрем.

– …а происхожу я из древнего дворянского рода. Мои родственники сражались с коммунистами в Гражданскую войну. Потом, кто-то из них сгинул в огне сражений, кто-то погиб в застенках красного режима. Когда началась Вторая мировая война, наша семья, терпящая большие притеснения от коммунистов, с надеждой встретила весть о вторжении германских войск на территорию Советской России. Германия, как нам тогда казалось, расправится с советской властью и нашей семье вернут утраченное.

– И много у вас забрали?

– Как рассказывала нам мать, под Калугой находилось наше родовое поместье, и ещё в Петербурге на Фонтанке имелся особняк, да ещё какие-то деревни по России. Но мы с сестрой родились в двадцатые годы, то есть, после свершившихся в России трагических событий, закончившихся свержением монархии.

Она широким жестом указала на одну из фотографий на стене, где крупным планом запечатлена была та самая красивая блондинка в германской военной форме, которая уже привлекла моё внимание: