Чтение онлайн

— Не святой, — отвечает Мирон, складывая руки на груди. Нужно куда угодно их убрать, чтобы не полезть в драку. Мало того, что его бесит причина появления здесь бывшего Олеси, так еще он никогда не позволяет делать о себе подобные выводы. Одно его удерживает в рамках приличия — дыхание Пашки за спиной. И все же от словесной угрозы удержаться не удается. — Есть желание познакомиться поближе? Легко могу устроить.

На голоса из кухни выходит Олеся.

— Кто там? — смотрит на собравшихся мужчин. — Сергей? Что тебе нужно? Ты пришел к Паше? — а в голосе столько неверия, что им можно заполнять стадионы.

— К тебе он пришел по старой проторенной дорожке, — отвечает подросток, копируя позу Полунина, — я не сказал, что он звонил, прости…

Олеся застывает посреди коридора, даже не реагирует на кошку, которая тоже вышла посмотреть на гостя, а теперь вьется у ног хозяйки.

— У вас еще и питомец теперь есть, как мило, полный набор, — подает голос Сергей. — Только смею напомнить, что вы еще носите мою фамилию, а значит, я имею право сюда приходить.

— Я никогда не была против твоего общения с сыном, но тебе, похоже, это совсем не нужно, — произносит Олеся. — А фамилию легко поменять при желании. Вернуть девичью или взять новую.

— Что ж, я вижу, что меня действительно здесь не ждали. Пойду, пожалуй…

Закрыв дверь, Мирон оборачивается и смотрит на подростка, который уже подошел к матери и обнимает ее.

— Ну, что ты? Ну, все в порядке, видишь? Он ушел…

— Позвать обратно? — непонимающе спрашивает Полунин. — Если надо…

— Нет! — кричит Олеся, цепляясь за сына, и до Мирона, наконец, доходит, что у той истерика. Слезы, которые он не сразу увидел в полумраке коридора, теперь безостановочно катятся по щекам, а приглушенные рыдания прорываются из горла, сдавленные и некрасивые.

— Идем-ка на диван, — Мирон мягко берет женщину под руку и ведет в комнату. — Вот так. Садись. Павел, неси стакан воды. Сейчас тебе будет лучше…У вас есть успокоительное? — спрашивает у вернувшегося подростка.

— Сейчас… Посмотрю в аптечке, — бледный, нервный, похоже, тоже нуждающийся в успокоении после пережитой встречи, Паша — уменьшенная копия своей матери.

— Там… Нет… Я… все… Не… купила… — сквозь слезы выдавливает Олеся.

Мирон выуживает из кармана купюру, протягивает ее Паше.

— У вас есть круглосуточная аптека за углом, сбегай, купи, что она обычно принимала. Знаешь?

Войтович кивает, берет деньги, сует ноги в ботинки, накидывает куртку и почти бегом выходит из квартиры.

— Ну, что ты, милая? Ну, не плачь… — Мирон обнимает Олесю, гладит ее по волосам. — Нашла, из-за кого расстраиваться, он же больше для тебя никто, сама говорила. Чужой человек.

— Да… но… он… опять… убивает просто… — стакан воды совсем не помог унять истерику. Мирон в растерянности. Он не хочет, чтобы она плакала, больно видеть ее такой: беззащитной, ранимой, хрупкой и живой — настоящей.

— Если бы знал, что этот м*дак доведет тебя до такого состояния, с лестницы бы спустил… — сквозь зубы. — Лесенька, лисенок, успокаивайся. Вон, смотри, даже Мишка пришла к тебе, видишь?

Кошка запрыгивает на диван и садится на подлокотник. Олеся смотрит на нее покрасневшими глазами, кивает, но продолжает плакать.

— Никогда не знал, что делать с женскими слезами, — шепчет Мирон и наклоняется к лицу Олеси. — Только не злись на меня за эту шоковую терапию.

Ее губы вкусные, с солью от слез, мягкие, раскрытые от удивления. Его язык проворно просовывается в глубину ее рта, ощупывает небо, трется об ее язык, ласкает жадно, но при этом бережно. В одном поцелуе все: невысказанные слова, страсть, желание уберечь и сделать своей.

Хлопает входная дверь.

— Похоже, мое лекарство не хуже аптечного, — снова шепчет Мирон, отстраняясь, разглядывая Олесю, которая снова тянется за поцелуем. Ее распухшее от слез лицо, такие же от поцелуя губы — Мирон ищет в ее глазах отторжение, но находит только страсть, затуманивающую рассудок, неверие в происходящее, непонимание, почему все прекратилось. — Паша пришел, слышишь? — тихо.

Она тут же отодвигается, но не слишком далеко, трогает свои губы пальцем, будто только сейчас начинает осознавать свершившийся факт близкого контакта.

— Вот, — в комнату входит Пашка, протягивает пакет с таблетками. — Ой, я вижу, ты уже успокоилась…

— Шоковая терапия сработала, — отзывается Мирон и встает. — Думаю, твоей маме все же нужен покой. Я поеду. Позвоню завтра.

Он уходит, понимая, что уже ждет повторения поцелуя, осознавая, что, узнав вкус любимых губ, уже не сможет отказаться от них. Не жалеет о случившемся. Нисколько.

— 18 -

Пашка садится на диван рядом с матерью, обнимает. Ему очень хочется догнать Мирона и спросить его, какую шоковую терапию тот имел в виду, но сейчас он нужнее здесь.

— Ты как? — спрашивает осторожно, боясь вызвать вторую волну истерики. Не то, чтобы он ее никогда не наблюдал, просто зрелище не из приятных. Не тогда, когда плачет твой родной человек. Да и вообще, ничего хорошего. Не чувствует, что смог бы справиться с ситуацией так же быстро, как Мирон, даже несмотря на уже выпитую мамой таблетку.

— Паршиво, — отвечает Олеся, убирая налипшие на лицо мокрые от слез волосы. Ей хочется перебить чем-то противный вкус лекарства, но нет сил подняться. — Можешь еще принести попить?

Пашка хватает пустой стакан и несется в кухню. Наливает сок, который сам пил недавно, возвращается, отмечая по дороге, что в духовке уже испеклись слоеные булочки с вареньем.

— Вот, держи, — смотрит, как мать пьет, поддерживает ее подрагивающие руки, чтобы ничего не пролилось. — Мне выключить плиту?

Вопрос заставляет Олесю моргнуть, а затем встать. Конечно, ничего не изменилось, мир по-прежнему продолжает существовать. За окном все так же шумит вечерний Петербург, а в домах люди готовят ужин и делают уроки с детьми. Все, как и должно быть.

— Я сейчас сама посмотрю. Суп, наверно, тоже доварился.

Они идут в кухню, где совсем недавно обсуждали прошлое и будущее, а теперь сюда вновь ворвалось настоящее — неприглядное, серое, бесцветное. Оно тяжелым облаком повисло под потолком, сгустило атмосферу тепла и уюта, и даже аромату приготовленной домашней еды не удается его разогнать.

— Жаль, что Мирон ушел… даже не поел, — Пашка разливает чай, себе обычный, маме — ромашковый (ведь он успокаивает, да?), а затем чуть открывает форточку, спасая кухню от дыма раскуренной сигареты.