Чтение онлайн

— Ваше превосходительство! Десятая рота 8-го Московского гренадерского полка следует с полевых занятий в расположение части! Младший офицер роты прапорщик фон Аш!

— Здорово, молодцы-гренадеры! — гаркнул генерал сиплым басом.

— Здра-ви-я же-ла-ем, ваш-прес-схо-ство! — проревел в ответ строй.

— Стремоухов, генерал для поручений штаба корпуса. — Представилось мне начальство. — А это мой адъютант, — указал он на поручика-гусара. — Я направляюсь в штаб вашей дивизии с инспекцией по вопросам снабжения. А посему, хотел бы задать вам несколько вопросов! Прямо здесь! Дабы избежать показных реляций со стороны ваших начальников. Отвечайте, как на духу, прапорщик: как в вашем полку работает интендантство? Доставляет ли сено, овес, хлеб, сухари и прочие реестровые съестные припасы? Всего ли хватает? Как обстоит дело со снабжением военным снаряжением и огнеприпасами?

Я мысленно перекрестился и стал отвечать. Коротко и ясно. Мол, снабжают отменно всем необходимым, жалоб не имеется и далее по пунктам. Чего мне скрывать-то?

Генерал слушал и кивал, а адъютант — записывал.

— Что ж, хорошо! Хорошо… — наконец произнес Стремоухов. — А что местные жители?

— Большинство покинули город, а немногие оставшиеся переносят наше присутствие смиренно и терпеливо, ваше превосходительство.

Адъютант, прекратил писать, нахмурился и посмотрел на меня исподлобья.

— Понемногу привыкают? — переспросил генерал.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ну-ну… — усмехнулся в усы Стремоухов и махнул адъютанту, — Запишите: 'жители привыкают к нашим войскам'.

— Благодарю, прапорщик, за краткий и обстоятельный доклад! Продолжайте движение! — и, повернувшись к строю, прогудел:

— Благодарю за службу!

— Рады стараться, ваш-пре-схо-ство! — слаженно отозвались гренадеры.

Погрузившись в экзотический экипаж, начальство степенно удалилось в сопровождении конвоя, а я облегчено вздохнул!

Обошлось! Слава Богу!

* * *

Когда мы, наконец, дотопали до города, Штрасбург напоминал растревоженный улей.

Причем в варианте худшем, чем в день прибытия штаба дивизии.

На ротной квартире нас встретил Лиходеев, сияющий как медный пятак по причине избавления от зубной боли.

— Здравия желаю, вашбродь!

— Ну, что? Излечили тебя наши эскулапы?

— Про эскалопа не скажу, не знаю! — честно ответил фельдфебель, — А вот младщий дохтур Бусаров — вылечил! Зуб выдрал да на память подарил!

— Вот видишь! А ты идти не хотел! Одними травками здесь не поможешь! Тут хирургическое вмешательство нужно.

— Хто ж знал-то…

— А Казимирский где? — поинтересовался я, поднимаясь на второй этаж.

— Его благородие в штаб полка срочно вызвали. А зачем да почему — не знаю.

— Я — знаю! Генерал из штаба корпуса приехал. Мы его на дороге видели.

— Не к добру это, вашбродь! — нахмурился Кузьма Акимыч. — Видать, погонят нас скоро воевать. Кровь за Царя и Отечество проливать…

Появившийся спустя час ротный эту догадку подтвердил:

— Завтра выступаем!

Сумасшедший дом, характерный для сборов в поход, начался с раннего утра. Полк спешно свертывался, готовясь выступать. Единственно, что упрощало мою задачу по контролю и руководству процессом, было то, что здесь у нас не было полевого лагеря, и большинство ротного имущества все время нашего пребывания в Штрасбурге так и оставалось на повозках.

Солдаты уже получали сухие пайки, когда пришел приказ к парадному построению на ратушной площади города.

— Черт знает что! — выразил свое отношение к воле начальства Казимирский.

И вот весь полк стоит выстроенный поротно по периметру площади. В центре квадрата под знаменем дивизии расположилось начальство: начальник нашей славной 3-й Гренадерской генерал-лейтенант Владимир Иванович Малинка, офицеры штаба и уже знакомый мне 'генерал для поручений' Стремоухов.

Перед ними, напротив строя первого батальона, наш командир Николай Генрихович Беренс с офицерами и полковым знаменем.

Играет оркестр…

У меня возникла стойкая ассоциация с парадом на Красной Площади. Не хватало только министра обороны на открытом лимузине, мавзолея и традиционного 'Гав-гав-гав! Ура-а-а-а-а!', которым участники парада отзываются на приветствие.

К слову о мавзолее.

Торжественную речь нам толкнули и без использования этого архитектурного излишества. Сначала начальник дивизии, а потом и генерал-порученец. Особенно тяжко было выслушивать последнего оратора.

Сразу вспоминался фильм 'Карнавальная ночь' и сакраментальная фраза 'КоротЕнько. Минут на сорок…'

Он говорил напыщенно и многословно, но настолько пафосно-туманно, что смысл сказанного терялся в славословиях.

К тому же, я стоял довольно далеко от точки вещания, и до меня долетали только невнятные обрывки фраз. А в остальном тожественное выступление свелось для меня в выслушивание монотонного 'бу-бу-бу', от которого клонило в сон.

У меня вообще с детства идиосинкразия на подобные мероприятия. С тех пор, как съездил в пионерский лагерь.

По-моему, я даже задремал стоя в строю, но меня разбудил парадный марш, означавший, что 'линейка' окончилась.

В заключение Отец Серафим отслужил торжественный молебен…

А потом пошел дождь…

* * *

Голодные и мокрые солдаты даже не шагают, а бредут по дороге.

Сквозь шум дождя слышно чавканье ног, позвякивание амуниции и мат-перемат, сопровождающий любую потерю русским человеком душевного равновесия.

Сразу после завершения возвышенно-торжественной светотени поступил приказ: 'Спешно выдвигаться на Госслерсхаузен'.

Ну, мы и выдвинулись всем полком, ровно в полдень под проливным дождем.

До железнодорожной станции Госслерсхаузен, где нам необходимо быть до завтрашнего утра — двадцать верст.

Строй гренадер извивается по дороге, подобно змее, голова которой теряется в струях дождя.

Я, по традиции, в конце ротной колонны. Еду верхом на выделенной мне из резерва смирной кобыле по кличке Сметанка. Почему лошадь зовут 'Сметанка' — совершенно непонятно. Мое транспортное средство заурядной гнедой масти и никаких ассоциаций со сметаной не вызывает.

Хотя, конечно, дареному коню в зубы не смотрят. А уж казенному и подавно…